Тогда поднялся Сен-Жюст и среди гробового молчания прочитал обвинительный акт.
Этот акт был плодом коллективного творчества. Много бессонных ночей стоил он Неподкупному и его юному другу.
Давно уже Робеспьер собирал материалы против Дантона. Он систематически заносил в свои блокноты наблюдение за наблюдением, штрих за штрихом. И.вот теперь он передал эти драгоценные заметки в неумолимые и верные руки. Сен-Жюст составил из них документ в форме обращения к Дантону. Когда он читал, казалось, что обвиняемый находится в зале.
Сен-Жюст ничего не забыл своему отсутствующему врагу. И интриги с Мирабо, и деньги, полученные от двора, и попытки спасти королевское семейство — все, как в калейдоскопе, проходило перед изумленным Конвентом. Переговоры с Дюмурье… Союз с Жирондой… Двусмысленная кампания «мира» и «милосердия»… Шашни с подозрительными иностранцами… Непомерное увеличение личных богатств… Здесь было все, все, кроме того, что хоть в какой-то мере могло обелить подсудимого или объяснить его поступки.
Особенно резко заклеймил Сен-Жюст оппортунизм Дантона.
— Как банальный примиритель, ты все свои речи начинал громовым треском, а заканчивал сделками между правдой и ложью. Ты ко всему приспособлялся!..
Ты говорил, что революционная мораль — проститутка, что слава и потомство — глупость, что честь — смешна; это воззрения Каталины. Если Фабр невиновен, если были неповинны Дюмурье и герцог Орлеанский — что ж, значит нет вины и за тобою.
Я сказал более чем достаточно. Ты ответишь перед судом.
Никто не возразил Сен-Жюсту. Собрание, усмиренное Робеспьером и добитое обвинительным актом, послушно выдало потребованные головы.
Партия в Конвенте была выиграна.
Оставалось разыграть последнюю часть страшной игры: партию в Революционном трибунале.
11. СМЕРТЬ И ПРЕОБРАЖЕНИЕ
ЯКОБИНЦА ДАНТОНА
(апрель 1794 — апрель 1964)
Всех четверых арестованных почти одновременно доставили в Люксембургскую тюрьму.
Встречали их бурно.
Заключенные — в большинстве роялисты — насмешливо аплодировали. Еще бы! Сам основатель революционного правительства и трибунала прибыл сюда в окружении своей свиты. Пусть-ка теперь попляшет!
Указывая на мрачную фигуру Делакруа, какой-то господин громко заметил:
— А из этого, пожалуй, вышел бы отличный извозчик.
Разумеется, всеобщее внимание привлекал Дантон.
Видя удивленные лица, он расхохотался.
— Что, не ожидали? Ну да, это я, Дантон. Смотрите на меня внимательно. Ловкая штука! Я никогда не думал, что Робеспьер сможет так легко обойти меня. Надо отдавать должное врагам, когда они действуют, как государственные люди. — И снисходительно добавил: — Через несколько дней все вы будете на воле. Меня арестовали только за то, что я хотел вас освободить.
Это была пустая похвальба. Жорж сам не верил тому, что говорил. Развязной речью он пытался замазать неловкость положения. Среди такой массы людей — ни одного дружелюбного взгляда! Впрочем, нет. Он ошибается. Вон кто-то протискивается вперед и протягивает ему руку.
Дантона приветствовал американский республиканец Томас Пейн.
— То, что ты сделал для свободы и счастья своей родины, — сказал ему Жорж, — я тщетно пытался сделать для моей. Я был менее счастлив, но не более виновен. Меня посылают на эшафот — ну что ж, друзья, я пойду туда весело.
В этот момент послышался радостный крик. Красавчик Эро де Сешель, бросив игру в кости, бурно приветствовал своих соратников. Он попал сюда за две недели до них. Он сообщил, что Фабр д’Эглантин болен и находится в одиночной камере, а Шабо пытался отравиться, но неудачно: его отходили, чтобы сберечь для гильотины.
Когда арестованным вручили обвинительный акт, Демулен пришел в бешенство. Дантон принялся подтрунивать над своим впечатлительным другом. Затем обратился к Делакруа:
— Ну, что скажешь, мой милый?
— Скажу, что надо остричь волосы, чтобы их не трогал Сансон[47].
— Это будет штука, когда Сансон перебьет нам шейные позвонки.
— Я думаю, надо отвечать лишь в присутствии обоих Комитетов.
— Ты прав. Нужно стараться вызвать волнение в народе.
Камилл занялся письмами. Он писал своей нежной Люсили, орошая бумагу слезами.
Первое письмо еще дышало надеждой.
«Моя Люсиль, моя Веста, мой ангел, волею судьбы и в тюрьме взор мой вновь обращается к тому саду, в котором я восемь лет гулял с тобой. Виднеющийся из тюремного окошка уголок Люксембургского парка вызывает воспоминания о днях нашей любви… Мне нет надобности браться за перо для защиты: мое оправдание заключается целиком в моих восьми республиканских томах. Это хорошая подушка, на которой совесть моя засыпает в ожидании суда и потомства… Не огорчайся, дорогая подруга, моим мыслям; я еще не отчаялся в людях; мы еще побродим с тобой по этому парку…»