А: Отчего просветлел Иов? Но сначала посмотрим, каково поверхностное впечатление от Книги Иова. Иов вполне резонно огорчился несправедливостью, которую Господь допустил по отношению к нему. Господу это не понравилось, и Он возмутился в ответ, продемонстрировав при этом все свое величие и силу, чтобы ни у кого не было сомнений в том, кто в доме хозяин и кому нужно повиноваться. Иов впечатлился соотношением сил и распластался ниц. Господь, взглянув на это, умилостивился, эго его насытилось такой капитуляцией, и Он со своего Божьего плеча пожаловал Иову сто сорок лет, семеро сыновей и три дочери. Именно такое прочтение текста я, к своему великому удивлению, встретил у Юнга. Однако такое восприятие книги Иова, в действительности является перевертышем. Даже удивительно, как Юнг, видя все в таком перевернутом свете, правильно вычислил, что ответ Иову – это появление Иисуса Христа.
У: Мне кажется, что вот так просветлиться можно от увиденной воочию, от пронизывающей тебя великой любви. Я не знаю, как он в этом увидел ее.
Д: Там, по-моему, есть слова «Так я говорил о том, чего не разумел». То есть у него появилось знание, которое позволило ему снять все свои жалобы и претензии.
А: Абсолютно точно. Теперь осталось понять, что это за знание. И тогда станет ясно, что́ в этом тексте есть буддистского.
Д: Он понял, что нет ни злых, ни добрых.
А: Нет. Именно из-за буддистского содержания этого текста он выглядит таким загадочным: то, что понял Иов, то, что он пережил, не вписывается ни в рамки ветхозаветной традиции, ни даже новозаветной, хотя христианство уже ближе к этому опыту, – а вот буддистская традиция вмещает в себя легко. А то, что́ Иов понял прежде всего непосредственно вытекает из того, чем он возмутился: безнаказанностью грешников и гонениями на праведников, не пренебрежением путями Господними и даже не наслаждением неправедно нажитым добром. Нет, все эти завистливые побуждения были ему чужды, слишком мелкими они были для него. Иов возмутился чем-то несоразмерно большим по сравнению с этой сансарной «мелочью». А именно: он возмутился не больше и не меньше, как Божественной Несправедливостью. Вы только представьте себе: Господь, Вседержитель, и вдруг… «нет правды на земле, Но правды нет и выше»36.
И вот тут, можно сказать, «попались» все. Упрек-то нешуточный! Так просто от него не отмахнешься. Но как на него ответить? Если рассудить, ответ на него может быть только один: Господь, конечно, справедлив, но справедливость Его не может не выходить за рамки обычного человеческого разумения, и только Господу решать, какими будут сроки выборов, вкушений и воздаяний. Разве не Божий промысел правит миром? – Конечно, но почему он так часто непонятен, причем до такой степени, что мы, подобно Иову, начинаем сомневаться и в том, что он (промысел) вообще есть, и в наличии Божественной справедливости в частности. А это уже опасная крамола! Для иудаизма, конечно, в большей степени, чем для христианства, но и для христианства тоже. И заключается она в том, что Божий промысел нам может быть не виден только по одной причине: потому, что мы вообще видим очень немногое – и во временной протяженности, и по сути. Наше ви́дение вообще очень ограничено. А уж тем более – по сравнению с Божественным. Стало быть, и причина и следствие могут уходить своими корнями и ветвями как далеко в прошлое, так и далеко в будущее (на что, кстати, Господь и намекает в своей отповеди Иову). А отсюда до теории реинкарнации, объясняющей все самыми отдаленными в прошлое причинами и обнаруживающей следствия происходящего в самом отдаленном будущем, рукой подать. Столь опасно вольнодумный ход мысли не могли допустить ни иудеи, ни даже христиане. Вот почему Господь, вещая Иову из бури, рассказывает о чем угодно: о своем величии, об обустройстве мироздания, о своих невероятных творениях – но только не отвечает ему по сути. Ибо суть эта столь же проста, сколь и недопустима. Хотя христианская традиция как-то приближается к ней, но некоторые родимые пятна мешают ей эту суть принять. И я боюсь, что у христианской церкви нет шансов возродиться, потому что церковь – это такой институт, внутри которого на данный момент, к сожалению, невозможно появление сильной, харизматической личности, которая, будучи объята религиозными идеями, могла бы повести народ за собой – пусть не сразу, а после смерти, неважно, церковь просто не допустит появления такой личности. Даже если такая личность и появится, она будет действовать вне церковной ограды. Внутри церковной ограды ей будет слишком душно. Поэтому я считаю, что у церкви как у общественного института нет шансов. Она обречена на медленное умирание, угасание.