— Они глазеют, будто мы звери в клетке! — негромко произнес Имрик.
— Не обращай внимания! — посоветовал Нико.
— Это как?
— Не обращай внимания! Делай вид, будто их нет!
— Ты что, нынче будешь учить нас? Ты, приятель, такое же дерьмо, как и остальные, и большего не стоишь!
— А я никогда и не говорил, что стою большего, — произнес Нико. — Никогда!
Имрик вытаращил глаза на него, но вообще-то он злился не на Нико. Просто Нико был единственным, кого он мог обругать.
Внезапно где-то над нами, наверху, в холодной галерее, ужасно громко прогремели трубы, и все приглашенные на ужин поспешно встали. Поднялись и мы, хотя некоторым из нас понадобился сперва толчок и грубый приказ лейб-гвардейца. Одна из дверей в другом конце Рыцарского зала отворилась, и герольд в ливрее с двуглавым драконом, гербом Дракониса, возвестил:
— Его Сиятельство Князь Артос Драконис Справедливый!
Я вытянул шею. Мне любопытно было увидеть того Князя Артоса, который рассеял по свету мою семью и держит меня и Нико в кандалах. Я слышал, будто ему за девяносто, но он ходил по-прежнему самостоятельно, да и казался прямым и статным. Он и впрямь не походил на старца. Бородка — черная как смоль, а голова покрыта капюшоном, напоминавшим капюшон Наставника, только княжеский был ярко-красный и богато разукрашен золотым шитьем и мелкими драгоценными камешками, сверкавшими, когда он поворачивал голову. Бородка была, пожалуй, выкрашена. Но кожа его была… да, она была почти такая же гладкая, как и у меня, только казалась мертвой и твердой, как скорлупа, гладкая как яйцо, точь-в-точь как у Наставника. Мне показалось вдруг, они — он и Местер Вардо — могли бы быть отцом и сыном или братьями. Вылупились из одного яйца!
Но герольд еще не всех представил:
— Дочь и желанная гостья Князя — высокородная дама Лицеа! — воскликнул он, и следом за Князем вошла женщина, роскошно одетая в развевающиеся голубые шелка и с усыпанной жемчугами сеткой на черных как ночь волосах. Единственный седой локон над бровью, казалось, красовался по ее собственной воле. Но вряд ли по собственной воле лицо дамы Лицеа было таким худющим, что походило на череп, обтянутый кожей.
«Несущая Смерть»[19] — называла ее Дина. Мать Дракана!
Уж она-то прекрасно знала Нико!
Нам некуда было бежать. Мы не могли даже встать из-за стола. Мы были прикованы к Маше и остальным, которые, в свой черед, были прикованы к огромному тяжелому дубовому столу, за которым мы сидели. Нико ничего не мог поделать, кроме как склонить голову и надеяться на то, что Лицеа из тех придворных, что не обращают на нас внимание, а совсем не из тех, которые глазеют на нас. К счастью, они не восприняли это всерьез, ну, эти слова о княжеском столе. До нашего темного угла Рыцарского зала от возвышения, на котором стоял почетный стол, где восседали Князь Артос и дама Лицеа, было далеко.
— Что делать, если она тебя увидит? — прошептал я Нико.
— Ничего! — ответил Нико. — Особенно тебе. Слышишь? Совершенно незачем отрубать разом обе головы.
Он ничуть не сомневался в том, что они сделают с нами, если Лицеа его узнает.
Трубы прогремели снова, и внесли первое блюдо. То была камбала, приготовленная с каким-то белым соусом. Карле схватил кусок рыбы пальцами и только собрался запихнуть его в рот, как страж, стоявший за его спиной, шлепнул узника по руке и прошипел: «Еще нельзя!» — словно был благородной дамой, приставленной к невоспитанным детям, чтобы научить их хорошим манерам. Какой-то Наставник (был ли это Вардо?), стоявший наискосок за стулом Князя, сделал шаг вперед.
— Давайте же все мы возблагодарим Князя за ту милость, за трапезу, что он по доброте своей даровал нам: да укрепит она нашу плоть и настроит наш разум, дабы мы еще лучше служили ему. Нашему Князю! Князь!
— Князь! — прогремело в зале.
Казалось, все, кроме нас, старались перекричать друг друга.
И только после этого Карле позволили съесть рыбу.
Нико сидел, склонившись над своей тарелкой, и тыкал вилкой в белую рыбу.
С тех пор как мы пришли в Высокогорье, он отрастил бороду, и как раз теперь она была чуть-чуть длиннее обычного. Но достаточно ли этого, чтобы сделать его неузнаваемым? Не думаю. Он и с бородой остался самим собой!
Я взял кусок камбалы. Он сильно отдавал чем-то кислым. Быть может, это лимон из княжеских теплиц?
У меня так пересохло во рту, что трудно было глотать, но было бы подозрительно, если бы мы ничего не ели. Вокруг нас остальные узники лопали так, словно никогда в жизни ничего подобного им не подавали. Пожалуй, так оно и было! Во всяком случае, в Сагис-Крепости.