"Он отправился на зимние квартиры в Капую. Большую часть проведенного там времени он думал о своих войсках, поселенных в домах города, которые уже давно были проверены в деле, закалены в лишениях и непривычны к роскоши. Избыток трудностей сделал их непобедимыми; но они безоговорочно поддались наслаждениям неумеренного сладострастия, тем сильнее опьяняющих их, чем больше они были их лишены. Они бурно окунулись в развлечения. Долгий сон, вино, пиры, разгул, ванны и отдых, которые привычка делает день ото дня все более привлекательными, развратили их до такой степени, что впоследствии их более защищала слава прошлых побед, чем нынешние силы... Можно также заметить, что армия Ганнибала по выходе из Капуи уже не была столь же боеспособной, как до прихода туда. Почти все жители Карфагена безудержно общались с женщинами легкого поведения; и когда они снова стали жить в палатках, они почувствовали раздражение от солдатской жизни, им недоставало уже и мужества, и сил. Позже, в течение всего лета, они толпами бежали из своих отрядов, и эти дезертиры также скрывались именно в Капуе" [38].
Этот exemplum - поскольку это он и есть, - также использован Валерием Максимом в главе, посвященной роскоши и удовольствиям самых разных видов (luxuria и libido):
"Изнеженность Капуи была очень полезна для интересов нашей республики. Она связала Ганнибала силой своей привлекательности. Его невозможно было победить силой оружия, [но он был побежден] злоупотреблением хорошего стола, вина, приятных ароматов и сладострастия, что вынудило его и его армию расслабиться в удовольствиях..." [39]
Как и другие авторы, Квинт Курций возвращается к этому вопросу после смерти Дария:
"Но когда разум Александра, более стойкого к военным трудам, чем к отдыху и бездеятельности, был освобожден от повседневных размышлений о преследующих его угрозах, он начал принимать приглашения на развлечения. И он, которого не могли победить персидские армии, был побежден их пороками: длительные пиры, бессмысленная привлекательность долгих попоек и бессонных ночей, игры, толпы наложниц. Он позволил себе полностью поменять свои обычаи, переняв иноземные нравы; он принял их для себя за образец, как желательный образ для своих сподвижников, чем поразил рассудок и оскорбил взгляд своих соотечественников до такой степени, что многие из его друзей считали его предателем своей Отчизны..." [40]
На пирах появились восточные певицы - новинка, о которой Квинт Курций говорит следующим образом: "Отвратительное, невыносимое для чужестранных ушей". Преувеличенно стыдливый, Квинт Курций считает своим долгом извиниться перед своими читателями, поскольку полагает необходимым добавлять непристойные уточнения, в частности о бесстыдстве женщин, которые "в конце снимают одежды с нижней части тела!"
Чуть позже он также рассказывает о любовной встрече с царицей амазонок: "При этом он позволил свободно кипеть своим страстям, изменил скромности и умеренности, которые даже на вершине власти остаются высшими достоинствами, сменив их на гордыню и сластолюбие" [41]. Сообщив о введении в обиход придворных персидских обычаев, автор не преминул отметить свое отношение к "здравым традициям власти, определенным македонскими царями, их гражданский порядок. Александр же взял за образец персидскую монархию".
Но в этом пассаже более интересны совершенно четкие уподобления с Дарием. "Александр надел на голову пурпурную диадему, затканную золотом и серебром, такую же, какая была у Дария... Он прикладывал печать Дария к письмам, направляемым в Азию... У него было триста шестьдесят пять наложниц, точно так же, как было у Дария" [42], что привело к недовольству македонцев, "народа, непривычного к сладострастию... Их царь стал более похожим на побежденных, чем на победителей, он превратился из македонского военачальника в сатрапа Дария" [43]. Только у Квинта Курция в этот момент появляется описание истории страсти Александра к молодому евнуху Багоасу, которого уже любил Дарий, что еще более усугубляет негативный образ македонского царя, который с этого времени не прекращал "вырождаться" до такой степени, что "раздавал царства или забирал жизнь согласно причудам одного продажного мужчины" [44].
Ясно, что осуждение Александра за то, что он превратил "суровую" македонскую монархию в деспотичную власть, испорченную роскошью и сладострастием, направлено также - и даже в первую очередь, - против Дария, его соблазнителя: он представляет собой тип азиатского деспота, который, стоя во главе огромных армий, но без реальной силы, развращен изнеживающей роскошью, которая следует за ним везде, даже во время войны, как утверждал Арриан [45]. Справедливо, что после его смерти память о нем и его наследие подхватил Александр. Считалось также, что Дарий даже назначил своего противника в качестве мстителя за себя цареубийце Бессу, о котором было известно, что он провозгласил себя царем Бактрии, надел царское платье и принял царское имя Артаксеркса. Но, с точки зрения македонской пропаганды, речь здесь идет прежде всего об узаконивании военного наследства и о новой власти, которая намеревается подражать исчезнувшему монарху.