Аналогичную формулировку мы обнаруживаем у Сенеки [62]: цари, которые слушают льстецов, "притягивают к себе бесполезные войны и все губят... Они гибнут сами, губят своих близких и огромные империи". Эта фраза извлечена из длинного exemplum, построенного на отношениях между Ксерксом, льстецами и Демаратом. Сенека развивает идею о том, что "тем, кто обладает всем, более всего не хватает тех, кто сказал бы им правду", вместо того чтобы быть оглушенными ложью окружающих их льстецов. В качестве доказательства от противного Сенека использует совет, созванный Ксерксом, о котором он, разумеется, прочитал у Геродота, но который он весьма изобретательно приспосабливает для своих нужд. "Душа самоуверенная и позволяющая себе забыть о ненадежности средств, которым она доверяет, царь, задав вопрос своим советников, нашел только подстрекательство": в результате его придворные, которые толкали его к войне, "перевозбудили человека, уже склонного к безумной заносчивости". Единственный человек, грек Демарат, осмелился поставить под сомнение обоснованность столь щедрых советов. Говоря о будущем, Демарат подчеркнул в своем обращении к Ксерксу, что сама масса его армий стала бы для него непреодолимым затруднением при войне с греческими армиями: "Дальнейшие события подтвердили прогнозы Демарата: перс, который разрушал божественные и человеческие законы... сумел оценить разницу между армией и мятущейся толпой. Ксеркс, более вызывающий жалость вследствие стыда, чем потерь, поблагодарил Демарата за то, что тот сказал ему правду, и позволил ему попросить то, что тот желает... Он заслужил вознаграждение, прежде чем попросил о нем; но сколь должен был быть жалок народ, где не оказалось никого, кто мог бы сказать правду царю!"
Конечно, Сенека прямо не назвал Дария. Но очевидно сравнение с поведением Ксеркса по отношению к Демарату у Квинта Курция и у наших авторов. Дарий действует и реагирует точно по образцу анонимного властителя, описанного Сенекой, "пришедшего к тому, что он более не- знал правды вследствие привычки слышать то, что льстит ему, вместо того, что является истинным... Он уступает гневу вместо того, чтобы тормозить его... Он наказывает за непроверенные факты так же, как если бы они были подлинными, он считает столь же позорным позволить себе уступить, как позволить себе сражаться".
Единое мнение, которое они демонстрируют в размышлениях о царской власти, эти авторы иллюстрируют в форме особенно красноречивого exemplum, где отношения и чувства, приписываемые Великому царю - его проволочки, раскаяние, гнев, страх перед Александром и его македонцами, его жестокость к тем, кто говорит "языком правды", еще более усиливают ужасное впечатление, испытываемое читателем. Великий царь напрасно старается задним числом "упрекнуть себя за то, что совершил страшную ошибку [осудил Харидемоса на смерть], - царская власть не могла помешать свершиться тому, что должно было свершиться", - поучительно комментирует Диодор [63].
Иронический парадокс власти состоит, впрочем, и в том, что ввиду особой почтительности, которую каждый должен испытывать перед лицом царя, Харидемос должен сам винить себя за необдуманный поступок: "Ему недоставало сдержанности... Чрезмерная и несвоевременная свобода его речей погубила все его надежды" [64]. Читатели знали, разумеется, о сложном положении советников, испытавших на себе ярость Великого царя, как это, например, описал Элиан:
"Если кто-то имеет намерение давать советы Великому царю по поводу некоего тайного и трудного вопроса, имея целью отличиться, он встает на золотой кирпич. Если его советы кажутся дальновидными, то, прежде чем попрощаться, он получает этот кирпич как вознаграждение за свой совет; однако его хлещут бичом, поскольку он посмел противоречить царю" (Hist. Van XII.64).