Последняя жажда и последний глоток воды Дария символически означают намного больше, чем то, чем они являются. Даже в мирном изображении, навязанном впоследствии, картины мирного перехода власти от побежденного к победителю, речь все равно идет о сцене, представляющей конец империи. Элиан сделал трогательной сцену, в которой рядом с умирающим Великим царем оставался только его пес [126]. При этом за счет изображения нищеты деспота, прежде имевшего не только все необходимое, но и даже много лишнего, сцена становится просто драматической.
"Азиатская роскошь" находится очень далеко, в особенности серебряный сосуд, заполненный водой из Хоаспа, который в глазах греческих авторов был наиболее ярким символом излишества. Прочесывающие весь персидский лагерь в поисках Великого царя солдаты Александра "повсюду проходили мимо брошенных куч серебра и золота и шли вдоль массы телег, на которых возили женщин и детей, и брошенных теперь своими возницами" [127]. Обоз "со всем тем, от чего Великий царь никогда не удалялся даже в походе" становится просто брошенными обломками, а серебряный сосуд заменил железный шлем!
ГЛАВА 9. ЧАСТНАЯ И ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ ВЕЛИКОГО ЦАРЯ
ПЕРСИДСКИЕ ЦАРЕВНЫ В РУКАХ АЛЕКСАНДРА
Известно, что сохранение практики роскошных пиршеств во время военных кампаний, на которое показывают пальцами приверженцы нравоучительных историй, не является единственным признаком неспособности Великого царя продемонстрировать мужество перед лицом такого противника, как Александр. Обычай таскать вслед за войсками женщин и евнухов, в том числе царских жен и дочерей, также считается неприемлемым для ведения маневренной войны, свободной от любых помех. Начиная с Исса до Гавгамел эти женщины занимают особое место в рассказах, настолько яркое, что их образы будут способствовать созданию образа Великого царя, одновременно отсутствующего и присутствующего, человека, готового к любым потерям.
Интрига и драма завязывается в вечер сражения. Давайте в нескольких словах напомним декорации, актеров и реплики. Известно, что, идя в сторону Киликии, Дарий отослал в Дамаск свою казну и обоз, в том числе многочисленных женщин благородного происхождения из богатых персидских семей. До конца его сопровождали только наиболее близкие члены-его семьи: его мать - Сисигамбис; его жена - Статира; две дочери, достигшие брачного возраста, Статира и Дрипетис, и его совсем маленький сын - Ох.
С этого момента древние авторы фокусируют свое внимание на этих нескольких женщинах и подростке. Эта группа представлена Квинтом Курцием в стиле, который более похож на описание скульптурной группы, высеченной резцом ваятеля, или групповой портрет на полотне художника (рис. 47):
"Но две пленницы, мать и жена Дария, уже привлекли к себе все мысли и взгляды: первая внушала уважение своим величием, а кроме того, своим возрастом; другая была столь прекрасна, что ее красота даже в таком положении осталась нетронутой; она защищала у своей груди сына, которому не было еще шести лет и который по рождению мог рассчитывать на высокое положение, которое его отец только что потерял. Рядом с бабушкой стояли две девушки, которые были подавлены страданиями близких и своими собственными. Рядом стояла огромная толпа благородных женщин, которые рвали на себе волосы, одежду, забывшие о своем прошлом великолепии. Они взывали к своим царицам, своим хозяйкам, к тем, кто ранее носил этот титул, но ныне был его лишен" (III. 11.24-25).
После поражения персов македонские войска подвергают персидский лагерь разграблению: все унесено, растащены золотые и серебряные предметы, роскошная одежда, в том числе хозяйственные предметы, которое повсюду сопровождали женщин из царского дома. Их палатки разорены, их одежды сорваны: "Насилие и вожделение не обошли их... Жестокость и распутство победителей настигали всех, вне зависимости от положения или возраста" [1].
Квинт Курций особенно любит описания "захваченных благородных людей". Он возвращается к этому сюжету несколько позже, когда переносит своих читателей в Дамаск, туда, куда Дарий приказал отправить свой обоз перед сражением:
1
Квинт Курций III.11.21–23 (vis ас libido; crudelitas ас licentia); Диодор XVII.35–36.1; Юстиниан XI.9.10–12.