При отсутствии каких-либо биографических указателей можно свободно представить себе при помощи воображения жизнь Багоаса, как это сделала Мари Рено в своем романе "Персидское дитя", пользуясь образами, общепринятыми в наши дни. Наш молодой Багоас представлен там сыном персидского дворянина, Артембара, "из старого царского племени Кира, Пасаргад". Семья жила в замке недалеко от Суз. Артембар был сторонником Арсеса и противник опасного хилиарха Багоаса, который приказал своим агентам убить его. Выжил только один подросток, - разумеется, ввиду своей красоты. О нем говорили: "В нем чувствовалась порода, истинные, древние персидские корни и резвость козленка!" Вскоре он был продан торговцу рабами, а затем кастрирован - это действо описано писательницей с большим реализмом. Он становится сексуальным партнером Дария, который, в отсутствие его супруги, захваченной Александром, делит свои ночи между подростком и молодыми женщинами царского гарема. Юноша оказывается свидетелем всех событий при дворе и их последствий, с момента прихода Дария до момента, когда Набарзан отдает его Александру.
И в сцене конфронтации с Орксином на пороге гробницы Кира, позаимствованной у Квинта Курция, Багоас обнаруживает, что Орксин - не кто иной, как тот, кто убил его отца десятью годами ранее! Затем следует сцена благодарности и прощания, что позволяет романистке освободить Багоаса, и вместе с Ним Александра, от груза обвинений в "проституции", который навешивает на него Квинт Курций.
МОЛОДОЙ ЕВНУХ, ЦАРЬ И ПЕРСИДСКИЙ ДВОРЯНИН
То, как описывается конец Орксина, типично для искусства риторики. Оба персидских главных действующих лица противоположны во всем, и автор твердо выступает в защиту Орксина, "человека из великой семьи... ведущего свой род от древнего персидского царя, Кира". Таким образом, описывая его несправедливую и жестокую смерть, он говорит следующее: "Таким был конец самого благородного из персов, который не только не был виновен, но и выказал редкое великодушие по отношению к царю" [123].
На его фоне Багоас потерял юношескую ауру, которая была ему присуща в тот момент, когда он попал в руки Александра. В "Истории" Квинта Курция евнухи занимают важное место при создании негативного впечатления о дворе Дария III. Уже при описании царского кортежа, выходящего из Вавилона, он отмечал, что в нем присутствовали "толпы евнухов", идущие в кортеже рядом с женщинами и детьми, впереди "трехсот шестидесяти царских наложниц". С явно выраженным удивлением и осуждением он добавлял, что "в этой стране к ним совсем нет презрения" [124]. Ясно, что, совсем как Тацит, Квинт Курций считает, что присутствие в составе армии "многочисленного и изнеженного кортежа наложниц и евнухов" или "стад комедиантов и евнухов" является явным признаком ослабления мужских и военных способностей [125]. И когда он напоминает, что после гибели Дария Александр также взял на вооружение обычай владеть "тремястами шестьюдесятью пятью наложницами", он снова уточняет, что с ними "в качестве эскорта шла толпа евнухов" [126] и добавляет вставку, которая прямо отсылает нас к женской природе этих индивидуумов: "Они были приучены прислуживать, как женщины" [127].
Нет никакого сомнения, что, прибегая к такому выражению, Квинт Курций не имеет в виду просто физический вид евнухов или женский характер их ежедневных забот в глубине дворцов. Он скорее указывает, - осуждая это, - на сексуальную практику, которая отводит евнухам пассивную роль. Показанные в эпизоде в Пасаргадах отношения Багоаса с царем не являются отношениями молодого возлюбленного со старшим и опытным мужчиной, как принято в наиболее чистом стиле греческого гомосексуализма - они то, чем являются в анекдоте о поцелуе, рассказанном Дисеархом, а затем Плутархом [128]. Багоас не является просто интимным другом (adsuetus) Александра, как прежде был у Дария. Он один из "этих самцов, которых их мерзость превратила в женщин" [129]. Их отношения относятся отныне к сфере продажной сексуальности и извращенного соучастия в безудержном злоупотреблении властью: "Самый презренный из проститутов, постоянный изменник, неизменный лишь в своих мерзостях и позорной любезности, он использовал горячую любовь царя" [130]. Подтверждение глубокого отторжения, которое испытывает Квинт Курций по отношению к этому индивидууму, мы находим в описании, которое он дает интимным отношениям между двумя молодыми македонцами, Димнусом и Никомахом: первого "сжигала любовь ко второму, и он был связан благосклонностью любовника, который принадлежит только ему одному" [131]. Затем молодой Никомах отказывается присоединиться к заговору против царя и лишь с трудом соглашается хранить молчание. Чтобы заставить его уступить, Димнос изматывает его унизительными оскорблениями, основанными на очень "мужском" видении отношений мужчины и женщины: "Он обращается с ним как с изнеженным, по-женски трусливым и подлым, как с предателем их любви" [132]. Перед лицом его столь яростного сопротивления Димнос доходит до того, что начинает угрожать ему физически. Квинт Курций комментирует это таким образом: "Молодой человек, чья стойкость была неизменной, заслужил того, чтобы считаться невинным" [133], - указывая тем самым, что верность, которую молодой человек проявляет по отношению к своему царю, столь же восхитительна, как и "нормальная сексуальность".
125
Тацит. Истории, 111.40: multo ас molli concubinarum spadonumque agmine; 11.71: histrionum et spadonum gregibus...
130
Квинт Курций X.1.29: importunissimum scortum, ne in stupro quidem et dedecoris patientia fraudis oblitum, quotiens amorem regis in se accenderat... Термин scortum также использован на несколько предложений ранее (X. 1.26).
132
Квинт Курций VI.7.11: effeminatum et muliebritertimidum, alias proditorem amatoris appelans.