Кроме того, колониальная историография сделала из него плохого администратора, бросающего на произвол судьбы дороги, преобразующего налоги в предметы роскоши, вместо того чтобы заниматься ирригацией и развивать товарооборот, устраняющегося от участия в беседах по вопросам сети рек и питающих поля каналов Вавилонии, - короче, содержащего свою страну в несправедливой зависимости и "азиатском застое". Вот, например, как вслед за Дройзеном [20] В. Дюруа представляет труд по экономическому преобразованию Азии как следствие завоеваний Александра. В этом отрывке легко читается изображение царства Дария:
"За счет дорог, которые Александр открыл или обеспечил их безопасность, подготовленных им портов, строек, убежищ или этапов, начала активно развиваться торговля и связь между народами... Промышленность получила сильный толчок при помощи огромных, прежде неактивных и потому бесплодных, богатств, лежавших в царских сокровищницах, которые теперь были пущены вдело расточительной рукой завоевателя" (1889, стр. 314).
Рассматриваемый исключительно в телеологической перспективе, первый победоносный завоеватель, пришедший из Европы - "солдат цивилизации", - только Александр был в состоянии предложить реальный выход странам империи Дария. Таково мнение AT. Ольмстеда, высказанное в 1948 году в его замечательной книге об истории Персидской империи. С его точки зрения, развал империи объясняется излишним налоговым бременем. По этой причине история империи постоянно сотрясалась все большим числом мятежей покоренных народов (стр. 289). Переходя практически к началу царствования Дария III, он с негодованием описывает хитроумные финансовые меры, навязанные ахеменидскими военачальниками как подвластным жителям страны, так и иноземным наемникам, и поэтому безоговорочно отводит Александру роль положительного героя, освободителя страны, раздавленной деспотизмом Дария: "Ближний Восток был, таким образом, готов к тому, чтобы согласиться с любым захватчиком, который предложил бы ему надежное и эффективное управление" (стр. 487). Тезис показался настолько четким и ясным, что он был взят на вооружение Реза Пехлеви, бывшим шахом Ирана, озабоченным возвеличиванием иранской истории: "Разложение Ахеменидов привело к такому уникальному явлению как - Александр Македонский" (1979, стр. 18).
ИТОГ И ПЕРСПЕКТИВЫ: ВОЗВРАЩЕНИЕ К ИСТОКАМ
Если попытаться сейчас кратко и в общем оценить образ Дария в историографии ближайшего времени (приблизительно в последнюю четверть века), придется отметить, что новациям предпочитается повторение прежних выводов. Для большинства авторов - тех, которые, по крайней мере, считают полезным сказать о Дарий насколько слов (а таких не так уж и много), - империя давно вошла в спираль безнадежного упадка. Некоторые продолжают считать, что в результате македонского завоевания Ближний Восток наконец-то познал реальное экономическое и коммерческое развитие. Артаксеркс III считается "последним великим Ахеменидом" или "наиболее агрессивным и победоносным монархом в IV веке". Его царствование рисуется как подъем империи перед окончательной катастрофой. Когда образ Дария описывается, а не только упоминается - что бывает крайне редко, - суждение о нем остается неуверенным, переменчивым и неустойчивым. Авторы любят упоминать, что "он был красивым и большим, а также совершил великий подвиг в войне против кадусиев", но, однако, о его царствовании большинство авторов отзывается не лучшим образом. Некоторые считают, что "вопреки очень жесткому осуждению потомства, он не был противником, которого можно было бы недооценивать"; другие, напротив, полагают, что победы Александра объясняются прежде всего "посредственностью и некомпетентностью его противника". Третьи, наконец, думают, что, приняв во внимание все известные ведения, "ввиду отсутствия документации никакое суждение не может быть признано окончательным", и т.д. Некоторые не колеблются вернуться к давно ставшей пошлой оценке, введенной в обиход еще Боссюэ: у Дария было множество положительных качеств, но он не мог ничего сделать против столь исключительного человека, каким был Александр.
20
Признавая (Duruy 1862, стр. 302, № 1), что труд Дройзена «слишком благожелателен к Александру».