Гомеровский mimesis присутствует везде. Известно, как тот же самый Квинт Курций описывает казнь Бетиса, командира гарнизона: "Он творил свою славу, повторяя Ахилла, от которого он происходил" [52], ссылаясь на книгу XXII "Илиады": "Ахилл оскорбил божественного Гектора. Он прорезал ему сзади сухожилия на ногах, от пяток и до лодыжек, затем привязал его тело к своей колеснице. Он поднялся на колесницу, надел свои известные доспехи, и, повинуясь одному удару кнута, его жаркие кони умчали его вдаль".
Многие истории, повествующие об осадах, особенно в Индии, подтверждают склонность их авторов к героическим древним источникам. Возьмем Арриана. Перед лицом врагов, укрытых в крепости, "Александр первым поднялся на вал и появился там, открытый взглядам, как хозяин. Видя это, македонцы, - охваченные стыдом, поднялись на вал вслед за ним [53]. Затем, несколько дней спустя, новый вал и новая крепость станут свидетелями новых подвигов македонского царя. Не ожидая помощи, Александр хватает лестницу и начинает туда подниматься:
"Укрытый щитом, он начал подниматься; за ним последовал Певкест, носитель священного щита, взятого Александром в храме Афины, в Трое - он всегда держал его возле себя и приказывал нести перед собой в битве... Александра, стоящего на валу, обстреливали снизу из-за зубцов башен (так как ни один индиец не осмеливался приблизиться к нему)... Его было очень легко заметить по сверканию доспехов и его безумной отваге. Он отдавал себе отчет, что, оставшись на этом месте, он подвергся бы множеству опасностей, не сделав ничего запоминающегося, тогда как если бы он прыгнул вниз с вала, индийцы были бы, скорее всего, поражены ужасом от одного только его поступка; если бы ему все же было необходимо подвергнуться великим опасностям, он погиб бы, сражаясь, совершив великие подвиги (megala erga), достойные того, чтобы остаться в веках. Придя к этому заключению, он прыгнул вниз с вала в крепость... [Он был тяжело ранен]... В то время когда он лежал там, Певкест старался прикрыть его, вздымая его священный троянский щит..." (VI.9.3-5; 10.2).
Этот рассказ встречается и у других авторов: "Царь сумел совершить неординарный поступок, который заслуживает того, чтобы о нем рассказали. Считая, что уйти с вала и присоединиться к сотоварищам, не совершив чего-то, было бы недостойно его личной славы, которой он только что добился, он прыгнул внутрь стен города" [54]. Диодор добавляет, что, будучи тяжело^раненным стрелой в грудь, Александр продолжал защищаться и даже атаковать. Он убил варвара своим мечом и "бросил вызов на личный поединок тем индийцам, которые этого хотели" [55]. Этот героический и гомеровский мотив, если он действительно присутствовал, очень часто встречается в V книге "Илиады". Стремление к известности также позаимствовано из этой этой эпопеи: "Я не умру без борьбы и без славы, без великого подвига, рассказ о котором дошел бы до потомства" (Гектор).
Именно с точки зрения этой героической воинственной этики, поведение Александра показывается и обсуждается при описании битв при Иссе и у Гавгамел, в особенности у Арриана. Такая ссылка может только усилить негативность портрета Дария. В любом случае Александр сам, с юношеским пылом, встает во главе своей армии. Уже в битве при Гранике он отверг осторожность советов Пармениона и первый бросился в реку: персы, которые легко узнали его "в ярких доспехах и по готовности окружения служить ему" выставили перед ним несколько кавалерийских эскадронов [56]. Окруженный свирепыми врагами, он яростно дрался, "и его щит, который он взял в храме Афины, получил три повреждения" [57]. Давайте процитируем также рассказ Юстиниана о сражении у Гавгамел:
"Александр атаковал везде, где опасность была наибольшей, и везде, где он видел больше всего врагов, яростных и свирепых в битве. Он всегда бросался туда и хотел, чтобы опасность была значительно большей для него, чем для его солдат. В этом сражении он завоевал азиатскую империю..." (XI. 14.5-6).
Легко увидеть последствия доверчивости современных историков, попавшихся на удочку этой смеси mimesis и воображения, которую предлагает Арриан. Подобие между двумя разными "Анабасисами" порождает множество сомнений и относительно идеализированного портрета Кира Младшего, созданного Ксенофонтом, и того отвратительного образа Дария, нарисованного Аррианом - не только в надгробной речи, но и на протяжении всех глав, описывающих первые годы войны, ведомой Александром против ахеменидской империи.
Дарий у Арриана менее всего является исторической личностью, с ярко прописанной и четко прослеживаемой индивидуальностью. Это скорее историографический фантом, созданный при помощи стереотипов. Дарий все время находится в положении второстепенного персонажа, призванного усилить блеск молодого македонского завоевателя. В конечном счете его образ менее всего отражает наблюдения историка: это скорее литературный персонаж, отражающий одновременно как способность к литературному творчеству автора, так и исключительно греко-римское представление о героях. Осуждая труды, заклейменные им как неудачные потуги придворных льстецов, Арриан в действительности сам очень четко следует той же самой логике: образ Александра в "Анабасисе" - это прежде всего один из вариантов жанра элогии, хвалебных воспеваний.