Постоянно возвращаясь к этому моменту, Квинт Курций отводит также важную роль Патрону, главе греческих наемников, который с маленьким отрядом выживших сопроводил Дария в Экбатаны. Квинту Курцию нравится подчеркивать и хвалить нерушимую верность греков по отношению к Дарию [27], и особенно верность Патрона, "готового рискнуть всем, что у него есть, ради верности слову [28]... Патрон следовал за колесницей царя, выжидая случая заговорить с ним, так как он предчувствовал измену Бесса" [29]. Затем он добился личной встречи с Дарием, для того, чтобы в его присутствии разоблачить заговор Бесса и Набарзана. Квинт Курций вкладывает ему в уста следующую речь:
"Царь, мы лишь небольшая горстка выживших из пятидесяти тысяч греков, но все мы последуем за тобой и твоей судьбой; твоя нынешняя судьба находит нас столь же верными, как и в дни твоего благополучия: какую бы страну ты ни выбрал, мы пойдем с тобой, и она заменит нам нашу родину и станет нашей судьбой. Твои успехи и твои несчастья соединили нас с тобой. От имени нашей нерушимой верности я прошу тебя и умоляю устроить твою палатку в нашем лагере и поручить нам твою охрану. Мы отказались от Греции" (VII. 5-6).
Несмотря на все риторическое мастерство, демонстрируемое Квинтом Курцием, длинное повествование, описывающее самое сердце персидского лагеря, подчиненное ритму ряда речей главных действующих лиц (Дарий, Артабаз, Патрон, Бесс) и разговоров между ними, вызывает массу сомнений у современного читателя. Очень подозрительна настойчивость, с которой нам внушают мысль о решающей роли греческих наемников. История Патрона и его воинов есть всего лишь частная иллюстрация темы, столь долго муссируемой древними авторами. Рассказывая о прибытии к Дарию частей греческих наемников перед сражением при Иссе, тот же Квинт Курций комментирует это следующим образом: "Именно на них более всего надеялся Дарий... Они были его главной и почти единственной надеждой" [30]. Но topos использовались и намного ранее, поскольку они были отработаны и постоянно совершенствовались в процессе рассказов о войнах, ведшихся Великими царями на протяжении IV века до н.э.: именно на основании этих текстов была выработана очень спорная теория о "военном упадке персов", неспособных, как говорили, сохранить свою империю без решающего вклада греческих наемников, нанимаемых за золото на эгейских рынках [31]. При совершенно иных условиях, конечно, место, приписанное Квинтом Курцием Патрону при Дарий, окруженном опасностями и предателями, напоминает чрезмерную значимость, которую все греческие источники придают Мемнону, состоявшему в числе полководцев Великого царя в начале войны. Узнав о смерти греческого военачальника и совсем не стремясь самостоятельно встать во главе своих войск, Дарий тщетно ищет возможного преемника среди своих приближенных, но никого не находит [32].
Сама композиция этих глав свидетельствует скорее о желании автора построить драму, сюжет которой вращается вокруг вечных тем измены и ненадежности фортуны: "Я сам являюсь доказательством превратностей судьбы", - восклицает царь перед своими приближенными (8.15). Одиночество несчастного героя здесь скорее носит характер эмблемы. Дарий становится "изгнанником в своем царстве" (8.11), с ним остается всего несколько верных ему людей (Артабаз, Патрон и их персидские и греческие солдаты), в то время как бактрийские войска полностью перешли на сторону изменника Бесса (10.5). Затем, убежденный, что "донос греков был справедливым"(12.3), царь сам торопит Артабаза покинуть его и перейти в лагерь греков. И теперь он вновь оказывается полностью наедине с собой, если не считать нескольких евнухов, которые "не знали, куда скрыться":
"Обычные охранники царя, которые должны были заботиться о его спасении даже ценой своей жизни, рассеялись, не считая себя достаточно сильными, чтобы сражаться с приближающимися массами вооруженных людей. Таким образом, бесконечно велико было одиночество царя, оставшегося в шатре... Войдя в шатер и будучи предупреждены евнухами, что царь жив, Бесс и Набарзан арестовали его и связали. И этот царь, который только недавно мчался на колеснице, которого почитали и признавали, перед которым склонялись, стал теперь, даже без вмешательства иноземцев, пленником собственных рабов, и его бросили на позорную телегу" (V.12.9,15-16).
27
Квинт Курций V.8.3: fidelitate erga regem ad ultimum invicta; V.10.7: Graecorum quo que fides; V.11.6: fides invicta; V. ll. lclass="underline" Graecorum militum fides timebatur.
30
Квинт Курций III.3.1: in quis plurimum habebat spei; III.8.1. praecipua spes et propemodum unica.