Говоря о поведении Дария во время сражений, они используют обычно выражения и формулировки достаточно или очень позитивные. Плутарх единственный из всех дает "очень царственный" физический портрет Дария: "Он превосходил всех других мужчин по красоте и представительности... Стоя посреди своего царского эскадрона, он отличался от всех своей красотой и размерами, стоя на колеснице" [74]. Юстиниан подчеркивает его стойкость при военных столкновениях: "Дарий вступил в войну, которую ему навязал Александр Великий, с большим мужеством, и долгое время фортуна была на его стороне" [75]. Подчеркивалось личное мужество Великого царя: "Дарий, с высоты своей колесницы, властвовал над всем" [76]. Сражаясь на своей колеснице один, он метал копья в нападающих, в то время как многочисленные персы сражались рядом с ним" [77]. Диодор и Квинт Курций также говорят о том, что это не Великий царь дал сигнал о крахе при Гавгамелах:
"Все были убеждены, что царь был убит. Траурные вопли, дикие крики, стоны приближенных и придворных Дария привели в беспорядок всю персидскую армию, которая до тех пор сражалась с равными шансами на успех" [78].
Передаваемая Квинтом Курцием и Юстинианом история о битве при Гавгамелах также достойна внимания. Ссылаясь на определенные анонимные источники, ("как говорят"), Квинт Курций сообщает, что, "выхватив свой меч, Дарий спросил себя, не избежал ли бы он, умерев с честью, стыда бегства. Но, высоко поднятый на своей колеснице, он покраснел оттого, что покидает своих приближенных" [79]. Раздумья о самоубийстве напоминают позицию Арсита, поставленного Дарием во главе армии в Малой Азии в 334 году. После поражения при Гранике "он убегает во Фригию, и там, как говорят, он покончил с собой, поскольку персы сочли, что это он был ответственен за случившуюся неудачу" [80]. Юстиниан цитировал Помпея Трога и за ним Орозия [81]: "Дарий, видя поражение своих войск, также хотел умереть"; Юстиниан добавляет, что "те, кто его окружали, вынудили его бежать" [82].
Квинт Курций и Юстиниан вводят также особо значительный монархический повод, который необходим для того, чтобы ощутимо смягчить негативное суждение относительно бегства Великого царя. Оставляющие спешно поле битвы при Гавгамелах и направляющиеся к городу Арбелы остатки царской армии должны были перейти реку Ликос. Царские советники посоветовали разрушить мост, таким образом отрезая путь преследователям. Дарий отказался принять тогда такое решение по следующим причинам:
"Он отлично понимал, что, разрушая мост, он оставил бы врагу тысячи и тысячи персов, которые не достигли еще реки. Оставив после себя мост нетронутым, он сказал, - согласно известному преданию, - что он предпочтет оставить проход тем, кто его преследует, чем закрыть его для тех, кто спасается бегством" [83].
Отношение, очень отличное от позиции далекого преемника Дария - сасанидского царя Хосроя, который, в аналогичных обстоятельствах, дал срок в три дня своим солдатам, чтобы преодолеть мост на Евфрате: "В условленный день часть его войск была оставлена в арьергарде, так как она не перешла реки: не испытывая никакой жалости к своим солдатам, царь послал людей разрушить мост" [84].
Необходимо добавить, что Диодор и Юстиниан - единственные, кто упоминают о македонской опасности, с которой жил Дарий с самого воцарения [85]. Квинт Курций и Диодор также сообщают о мерах по организации тыла и снабжения, предпринятых Великим царем в начале его царствования и между сражениями при Иссе и Гавгамелах [86]. Они также единственные, кто говорит о персидской контратаке, проведенной на арьергардные части Александра после сражения при Иссе [87]. Диодор, но еще более Квинт Курций, похоже, имели также особый интерес к "дедовским обычаям" персов, на которые они неоднократно ссылаются. Таким образом, можно сказать, что в целом видение Квинта Курция, Диодора и Юстиниана, несомненно, менее неблагоприятно, чем то, которое мы находим у Арриана на протяжении первой части "Анабасиса", и между прочим, в некоторых случаях, оно отмечено значительной оригинальностью.
81
Орозий III. 17.3: «Но, когда Дарий увидел, что его войска побеждены, он был вынужден, хотя и был готов умереть на поле битвы, убежать опрометью по настоянию своих приближенных (persuasu suorum fugere compulsus est).
86
Диодор XVII. 1.1; Квинт Курций III.3.6 и IV.9.3; также Диодор XVII.39 (Дарий после Исса): «Вопреки катастрофе, которую он только что пережил, его решимость не бвла поколеблена» (сравните HEP 843–859).