Таким образом, если картина призвана проиллюстрировать бойцовские качества, связываемые с личностью любого Великого царя, это делается в весьма идеализированной манере; она не основывается ни на реальном сражении, ни на конкретном описании. То есть картина не является реальным подтверждением того, что Великий царь должен был принимать личное участие входе войн и сражений. То же самое можно сказать и о неапольской мозаике. Нет никаких сомнений, что в ходе официальных шествий, а также в начале сражений Дарий III, "согласно обычаю", находился на своей колеснице, откуда "он царил надо всем" [125]. Это, впрочем, объясняет то политическое значение, которое македонская пропаганда связывала с захватом колесницы Дария III; при этом заявлялось, что были захвачены лук и платье царя. Но ничто не доказывает, что Великий царь бросал копья и метал стрелы со своей колесницы или сражался с Александром один на один [126].
ГЛАВА 6. ДАРИЙ МЕЖДУ ГРЕЦИЕЙ И РИМОМ
ПЕРСЫ В ПАРФИИ
Рядом с Александром Дарий навсегда сохранит свой негативный посмертный образ. Причину этого необходимо искать в контексте - одновременно историческом и литературном - перехода власти от Дария к Александру, поскольку именно с этого момента начинается то, что принято называть "ориентализацией Александра" - то есть то, что нынешние историки классифицируют как иранскую политику, состоявшую в присоединении побежденных под свою власть. На самом деле Александр очень хорошо знал, что он не смог бы успешно завершить поход без содействия иранской аристократии, которая была настоящим становым хребтом ахеменидской империи.
У древних авторов эта политика выражается внешне принятием придворных ахеменидских обычаев. Эта эволюция была очень плохо воспринята некоторыми представителями окружения Александра из числа его советников и военачальников, которые обвиняли царя в том, что он забыл "суровые и чистые" обычаи их македонских предков. Эти обвинительные речи основываются на глубинных греческих представлениях: восточные цари губят себя роскошью и сладострастием, они изнежены и поэтому неспособны проявлять мужественную силу и военную энергию. Заметим, что подобные представления весьма противоречивы, так как роскошь, в которой одни видят симптом и причину "духовного упадка", другими считается ярким проявлением могущества, власти и богатства. По этому поводу велась яростная полемика. Свидетельством тому является знаменитый пассаж, где, в противоположность своим современникам, Плутарх защищает принятие церемониальных ахеменидских одежд Александром. При этом он прибегает к метафоре одомашнивания животных (к тому же не слишком доброжелательно по отношению к иранцам и "варварам" в целом):
"Охотники на хищников наряжаются в кожу оленей, охотники за птицами надевают туники с перьями; мы стараемся не надевать красную одежду, находясь рядом с быками, и белую - рядом со слонами, потому что эти цвета возбуждают и пугают этих животных. И если великий царь пытается, как животных, приручить и смягчить непокорные и воинственные народы, если он в состоянии успокоить их, принимая их национальный костюм и образ жизни, который им привычен, если он примиряет таким образом их жестокое сердце и успокаивает их злопамятство, почему надо это ставить ему в упрек? Давайте скорее восхитимся мудростью, с которой он смог, слегка изменив привычки, усмирить Азию и, победив тела оружием, получил сердца при помощи одежды". [1]
Теперь понятно, почему в трудах римской эпохи фигура Александра имеет двойственное значение. Многие военачальники и императоры приводят Александра в качестве известного прецедента, очень удобного для узаконивания их завоеваний и политических намерений, но у многочисленных историков и римских моралистов образ Александра также отмечен негативным отношением, так как македонский царь, по их мнению, выгодно пользуется деспотической властью, которую авторы осуждали уже у Дария и прочих Великих царей, и которую они осуждают также у Рима.