Дарвин захлебывался от удовольствия: «Дайте мне излить мой восторг… иначе я просто лопну».
11
ОРХИДЕИ, ПОЛИТИКА И НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ
Со стороны следующие десять лет жизни Дарвина покажутся историей тихого затворника с большими, хоть и очень милыми, странностями. Однако, если приглядеться внимательней, заметишь и подводные течения: гнет непомерных трудов и печаль уходящего вдохновения, изнурительное напряжение все возрастающей сосредоточенности и, как следствие его, упорное нездоровье и все большая возня с лечением.
Выяснилось, что быть автором «Происхождения видов» — это целая профессия. То подготовка нового издания, то перевод еще на один язык. И как вечный источник мелочных унижений — вопрос о приоритете, больной вопрос с самого начала, с тех пор как объявился Уоллес. Мало сказать, что предвидение Эразма сбылось — оно сбывалось вновь и вновь. Похоже было, что идея, которая досталась Чарлзу ценой стольких размышлений и мук, сама собой, между прочим, пришла в голову половине чудаков Европы.
Через несколько месяцев после выхода в свет «Происхождения видов» в журнале «Хроника садоводства» появилось возмущенное письмо мистера Патрика Мэтью, претендовавшего на честь создания теории естественного отбора, которую он лет тридцать назад по изощренной жестокости судьбы втиснул в приложение к своей работе «Корабельный лес и лесоводство». Дарвин срочно раздобыл его книгу. Да, действительно, в трех разрозненных отрывках — четкое изложение его гипотезы. Вот так неожиданность! В тревоге он посоветовался с Гукером, проглотил свое самолюбие и написал подобающий ответ, в котором сквозь полные достоинства извинения слышится мягкий укор: как могло кому-то прийти в голову упрятать столь бесценные идеи в приложение к книге о лесоводстве?! Но Мэтью не пожелал сменить гнев на милость и на своих визитных карточках и титульных листах своих работ стал печатать: «Первооткрыватель принципа естественного отбора».
В 1865 году некий «янки» обратил внимание Дарвина на работу доктора У. Ч. Уэллса, прочитанную в Королевском обществе в 1813 году, и на его же «Два исследования о росе и о единичном изображении, видимом двумя глазами» 1818 года. Опять естественный отбор! «Итак, бедный Патрик Мэтью все-таки не первооткрыватель», — с нескрываемым удовольствием писал Гукеру Дарвин. Придется старичку еще раз переделывать свои титульные листы! В 1866 году Дарвин предпослал новому, шестому, изданию «Происхождения» «Исторический очерк». Из всего, что им написано, это самые вялые страницы. Нехотя отводится скупой абзац Ламарку, а память деда Эразма, этой жертвы фамильной скромности, мимоходом увековечена единственной фразой в конце сноски.
Великая книга привлекала превеликое число посетителей и служила поводом для бессчетных посланий. «Побывал у нас один русский, отчаянно скучный», — пишет Дарвин. И опять: «Все дураки Европы словно сговорились задавать мне глупейшие вопросы». Авторы иных писем после цветистых восхвалений «Происхождения» сообщали, что сами написали тоже очень похожую книжку, только она «гораздо глубже». Так, один врач из Германии «объясняет происхождение растений и животных на основе принципов гомеопатии или закона спирали. В Германии книгу не оценили, а потому не буду ли я любезен перевести ее и напечатать в Англии». Ляйелл написал про свой оживленный разговор о дарвинизме со старшей принцессой, которая, как истая дочь принца Альберта[141], с большим интересом следила за битвой современности. «Она оказалась вполне au fait[142] во всем, что касается „Происхождения“, книги Гексли, „Древности“ и так далее», — писал Ляйелл. Дарвин отнесся к этому событию довольно хладнокровно: «У меня, как у всякого англичанина, врожденная слабость к титулам, и узнать про этот эпизод с принцессой мне было приятно».
В 1865 году, подготавливая свою книгу для второго французского издания, Дарвин сделал небольшое открытие. «Я читаю „Происхождение“ как бы в первый раз… — писал он Гукеру, — и, сказать по совести, дружище, книга, конечно, очень недурна, но уф до чего же туго читается!»
Нешуточным испытанием была работа над немецким переводом, сделанным Виктором Карусом. «Хорошо помню, — писал Френсис Дарвин, — с каким восхищением (правда, и с долей досады на собственные оплошности) отец встречал каждый очередной перечень неточностей, неувязок и т. д., обнаруженных профессором Карусом во время перевода».