Мы обменялись любезностями и светскими новостями, петербургского и тифлисского происхождения, прежде чем наместник предложил начать, попросив Сахнова предводительствовать в нашем небольшом собрании.
— В каком родстве находитесь вы с преступником Туташхиа? — сразу же спросил полковник у Зарандиа.
Такого начала не ожидал даже я. Зарандиа был явно обрадован глупостью вопрошавшего.
— Его мать и мой отец — родные сестра и брат, — спокойно ответил он. — И он, и я выросли в семье моего отца. Дата Туташхиа и его сестра Эле остались сиротами еще в раннем детстве. И хотя я и Дата Татушхиа росли, как родные братья, должен уведомить вас, что с тех пор, как Дата Туташхиа ушел в абраги, я с ним не виделся ни разу и не увижу его, если этого не потребует мой служебный долг.
Второй вопрос, который должен был задать человек такого убогого ума, как Сахнов, — в каких отношениях были в ту пору Зарандиа и его двоюродный брат, ушедший в абраги. Но Зарандиа успел предотвратить вопрос, еще только подготовляемый. Глядя на Сахнова, можно было подумать, будто он собирался сесть, и в это время за его спиной убрали стул. Подобным образом несколько раз и в другом положении Зарандиа поступил и со мной. Он объяснил это желанием сберечь время, на самом же деле стремился внести путаницу в мысли противника. Сейчас, в беседе с Сахновым, это удалось ему совершенно. Полковник долгое время пребывал в растерянности, но, придя в себя и заглянув в лежащий перед ним листок, спросил:
— Правда или нет, что братья арестованного вами еврея-контрабандиста поднесли вашей жене бриллиантовые серьги в пять тысяч рублей ценой.
— Совершенная истина! — Зарандиа раскрыл портфель и принялся рыться в нем.
Сахнов повеселел, взглянул на наместника, укоризненно — на меня и, обернувшись к Зарандиа, собрался было еще спросить… но не успел. Зарандиа протянул ему извлеченную из портфеля бумагу.
— Ту операцию мы осуществили в мае, — сказал он. — Во время следствия — это был уже сентябрь — братья еврея-контрабандиста предложили мне взятку. Предложение было сделано в такой форме и в такой обстановке, что изобличить их в злокозненности было невозможно. Заставить их предложить мне взятку более откровенно — значило бы поставить себя в положение виновного. Единственная возможность, которая оставалась у меня, — это обнадежить их, сказав, что их брат за незначительностью обвинения довольствуется, по счастью, двумя годами тюрьмы. С этим я и отпустил их на все четыре стороны. Три дня спустя, все тогда же, в сентябре, у моей жены оказались серьги, о которых говорилось столь невнятно. Я узнал об этом через неделю, а спустя еще несколько дней — 3 октября — нотариус в Кутаиси составил и заверил вот этот документ.
Документ уже перекочевал от Сахнова и наместника ко мне. Кутаисский нотариус заверял факт возвращения серег евреям.
Я рассмеялся. Наместник пригубил стакан с водой и тихо сказал Сахнову:
— II vous assure qu’il est un vrai diable! 4
Зарандиа сам знал, кто он и чего стоит. В поручительстве наместника ему нужды не было.
— Господин Зарандиа, я надеюсь, вас не задела происшедшая в нашей беседе неловкость, которая была лишь неизбежной формальностью? — спросил наместник.
— Несомненно! — откликнулся Зарандиа, и в кабинете наступило молчание.
Наместник взглянул на Сахнова раз, другой — словно хотел спросить, почему же молчит господин полковник. Сахнов перебирал бумаги, явно желая показать: вот кончу, и пойдем дальше. Мушни Зарандиа излучал довольство. Я пытался разгадать, зачем понадобилось это совещание, окутанное такой таинственностью. Ведь не затем же приехал Сахнов из Петербурга, чтобы задавать Зарандиа свои младенческие вопросы.
Наконец полковник собрался с мыслями и, откашлявшись, сказал:
— Внутреннее положение в империи таково, что необходимо возможно быстрее завершить все запущенные или отложенные дела. В краю, подведомственном вам, самоуправствуют шайки разбойников, числом не менее двадцати, и разбойники-одиночки — без числа. Все усилия, которые предпринимались для установления спокойствия, ни к чему не привели. Чем можно оправдать подобную безуспешность?