Звонцов тут же безапелляционно заявил:
— А я считаю, что так красиво, я следовал классическому канону!
Красиво? — удивился Ауэрбах. — Вы даже не попытались это почувствовать. Вы просто взяли реплику, шаблон, взяли греческий нос! То есть, фигурально выражаясь, встали в позу с этим носом. Как можно относиться так невдумчиво, некультурно к пониманию красоты? — Ауэрбах продолжал: — У всех людей есть общие ощущения тепла, холода, страха. Есть и общий критерий чувства красоты, но этот критерий неясный, многие говорят даже, что для каждого человек он свой. Безусловно, какой-то объективный критерий существует, иначе не было бы великих художников, поэтов, великих музыкантов, выдающихся балерин. Вспомним, к примеру, Древний Египет. Там были абсолютно жесткие каноны, как рисовать фараона, Анубиса или какого-нибудь раба, как располагать Верхнее и Нижнее Царства, каноны были жесточайшие… А потом они изменились. Те вещи, которые дошли до нас, получались так: учитель показывал ученику, как рисовать на камне, предположим, жену фараона. Ученик мог быть влюблен в какую-то девушку и невольно передавал в чертах царицы сокровенные черты своей любимой. Следующему ученику, который учился у него, нравилось что-то другое, и линия неуловимо менялась. Таким образом, столетие за столетием с помощью человеческой любви, восхищения линии менялись, и все изменения привели к тому критерию, который я отстаиваю сейчас.
Звонцов еще пытался спорить, уже понимая, что проиграл. У него появилось горькое чувство, что его снова высмеяли на глазах у всей аудитории.
В довершение всего профессор заставил Звонцова срезать планшет и сказал, чтобы тот начал рисунок заново, приходя дополнительно с другим курсом на эту натуру.
Униженный Звонцов подумал: «Если он, знаменитый живописец-монументалист, это еще не значит, что такой же непревзойденный рисовальщик. А еще пытается чему-то научить!» Среза́ть планшет Звонцов и не думал — для этого он был слишком упрям и горд.
На прощание Ауэрбах напомнил ему, что перезачитывать философию не намерен и что ему придется сдавать экзамен.
— Сегодня я буду выдавать экзаменационные задания по философии, так что, любезный, не сочтите за труд, придите на лекцию.
IV
— Господа студенты… Господа студенты! Мм… Э-э-э… — Язык профессора заплетался, и он мямлил себе под нос, пытаясь одновременно отогнать развеселившихся с приходом весны мух. Аудитория не унималась. Мефистофель, обводя полуслепым, но грозным взглядом расположенные амфитеатром ряды, настойчиво повторил: — Я требую полной тишины!
«Если ему совсем отрезать язык, было бы, пожалуй, лучше», — подумал Звонцов. В минуты раздражения он порой испытывал какое-то садистское сладострастие.
— Наш курс немецкой литературы подходит к концу, — Мефистофель немедленно прервал возникший опять радостный гул, — но не спешите ликовать, обнажая свое духовное убожество. Нам предстоит еще обратиться к архиважной теме. Мм… Да-с… И эта, по сути, неохватная тема… — Студенты замерли, затаив дыхание, но скрип распахнувшейся двери не дал профессору договорить. В аудиторию влетела однокурсница Венера :
— Простите, господин профессор. Можно?
Мефистофель бросил на вошедшую взгляд, полный недовольства, но все же указал ей рукой место в верхнем ряду под гравированным портретом Гофмана.
Он задумался, вспоминая, что же такое «архиважное» собирался сказать. Лицемерная муха принялась бесшумно описывать нимб вокруг профессорского черепа. Студенты продолжали молчать, тщетно надеясь, что память не выручит старика. Одна Венера с независимым видом раскачивалась на стуле.
Наконец Мефистофель торжествующе произнес:
— Тема дальнейших лекций: «Фауст» Гёте, а пока запишите задание для коллоквиума. Мне бы очень хотелось услышать ваши суждения об этой гениальной трагедии. Согласитесь, было бы странно, если бы вы до сих пор, так сказать, pro anima[16] не читали «Фауста» и у вас не сложилось бы собственного мнения о трагедии. Also[17], тема коллоквиума: «Религиозно-философские аспекты „Фауста“ Иоганна Вольфганга фон Гёте». Да, спешу предупредить: целый ряд вопросов на экзамене будет посвящен этому произведению.