— Смотрите какое! — благоговейно, точно восторженный ребенок, произнесла Ксения. — Без глубокой веры ничего подобного не сделаешь.
Больше она не сказала ни слова — ей казалось, что князь и сам все видит: распятого, изможденного и в то же время только уснувшего, сокрывшего до поры в своем неотмирном лике Таинство Воскресения Спасителя, ангелов, смиренно ожидающих Великого торжества у подножия Самого Господа Саваофа, наконец, резное узорочье славянской вязи, которой был причудливо разукрашен весь крест. Дольской же коснулся чудесного творения поверхностным, холодным взглядом, произнес что-то неопределенное, вроде: «Да, да. Вижу… Красиво», — и более не возвращался к этому предмету. Балерина еще недоумевала по поводу такой «теплохладности» Евгения Петровича, а он уже углубился в созерцание другой вещи, которая действительно приковала его внимание: это была очень странная картина, стоявшая на пианино прислоненной к стене. Холст был покрыт толстым, небрежно нанесенным слоем кирпичного цвета масляной краски, нарочито пастозными мазками, поверх которого виднелись остатки приклеенной бумаги и две жирные полосы неизвестного белого состава, правильным крестом пересекавшие все полотно! Не менее поразителен был контраст холста и рамы, не какого-нибудь ремесленного багета, а искусной резьбы старинной золоченой рамы стиля рокайль[157]. Все вместе выглядело очень новаторски — это был яркий пример как раз того искусства, которое так соответствовало внутреннему духу Дольского.
— Я и не знал, что вы тайная поклонница современной живописи, — удовлетворенно заключил князь. — Такая смелая, экспрессивная вещь! Кто же это написал?
Восхищение гостя было так же непонятно Ксении, как и его равнодушие всего какую-то минуту назад:
— Не смейтесь — разве здесь можно что-нибудь разобрать? Это семейная реликвия. Она появилась в семье несколько лет назад, только бабушке чем-то не понравилась. Так уж Господу было угодно, что именно в эти годы умерла моя младшая сестра, а потом сразу мама — нелегко пережить подобную утрату. Бабушка почему-то стала видеть причину всех несчастий в этой картине и приказала замазать краской, а сверху сама наклеила — вот ведь старческая причуда! — афишу Шаляпина. Вскоре и она умерла. Теперь картина здесь, в моей петербургской квартире, но я ее отчистить не могу: афишу кое-как содрала, да толку мало — клей остался, полосы крест-накрест по масляной краске. Отчетливый крест на багровом поле! Теперь уже мне не по себе, когда я смотрю на то, что получилось.
Евгений Петрович наклонился к балерине и, заглядывая в самые глаза, поспешил исправить досадную бестактность:
— Простите, — действительно, вышло как-то нехорошо. Такое несчастье, а я … Не предполагал. Искренне сожалею и соболезную. Вот только мне сейчас пришло в голову: может, это, конечно, и глупость, но вы не допускаете, что так даже лучше, чем было? Приглядитесь, право же, вышла очень занятная вещь! Просто сейчас в моде такая живопись.
157
Рокайль — от