Жутко было слышать этот хохот в пространстве над Невой, между спавшим Зимним и Стрелкой, на готовом вот-вот развестись Дворцовом мосту при алом пламени ростральных жертвенников.
XII
«Заведение» оказалось в двух шагах от Биржевого моста. Это был большой, но мало чем примечательный дом эклектической эпохи, впрочем, не столь уж и частый пример для поражающей всевозможными строениями в новейших стилях Петербургской стороны: темно-серый фасад, скромная лепнина, балконы с дежурными кариатидами. Внутри все было отделано и обставлено с игривым шиком. Смолокуров запанибрата пообщался со швейцаром в расшитой галунами ливрее, напоминавшей то ли гусарский доломан, то ли придворный мундир. Сверху уже спускалась хозяйка в умопомрачительном халате с массой каких-то рюшек, оборок и розовом кружевном чепце — дама увядающая, но еще желавшая производить впечатление на противоположный пол.
— Незабвенная мадам Петухова! — представил бандершу Евграф Силыч и, как завзятый дамский угодник, приложился к ее руке. — Comment ça va[171], чаровница? Меня не забыла еще? Скучали, верно, скучали!
— Помилуйте! В такое время, господа! Мои девочки сейчас еще отдыхают. — с наигранным укором произнесла мадам. — Вы просто непредсказуемы!
Она обращалась, естественно, к Смолокурову, а у скульптора опять испортилось настроение: «Докатился до борделя, наследственный дворянин… Позор!»
Изучив посетителей взглядом профессиональной сводни, хозяйка благосклонно произнесла:
— Ну да что там чиниться: для вас всегда найдется компания. И для молодого человека — вы у нас, вижу, впервые. Не соскучитесь — мои цыпочки знают толк в деле. Вот увидите, c’est magnifique![172]
И она повела клиентов куда-то наверх по устланной мягкой ковровой дорожкой лестнице, окна которой выходили в глухой мрачный петербургский двор.
— Полная конфиденциальность — никто не узнает о нашем визите сюда, — Смолокуров ободряюще шептал на ухо скульптору. — Главное, не тушуйся! Вячеслав Меркурьевич, из тебя выйдет любовник на «ять»!
Свернув на очередной лестничной площадке в казавшийся бесконечным коридор, мадам повела посетителей мимо однообразного ряда дверей, некоторые из которых были приоткрыты, и можно было видеть, как нежатся на своих широких ложах обитательницы пикантного заведения. Звонцов иногда встречал их откровенные взгляды, некоторые из девиц, правда, были удивлены столь ранним визитом клиентов — в час, когда они имели право на одиночество.
Слышались недовольные заспанные голоса:
— Что за беспокойство? Глаз не успеешь сомкнуть, как уже будят!
Мадам Петухова спокойно отвечала, не замедляя шага:
— Спите, спите, курочки мои. Dormez-vous bien![173]
«Вот уж действительно — невинная птичница!» — подумалось скульптору. Наконец они оказались в просторном помещении, обставленном на манер гостиной, с претензией на модный салон, но все тут было сумбурно: золоченая мягкая мебель «сочеталась» с новомодными фривольными гравюрами Бердслея на стенах, подобием тигриных шкур на полу: большие китайские вазы стояли рядом с копиями античных статуй; грубоватые фарфоровые статуэтки, изображавшие предельно откровенные сцены, соседствовали с благородной бронзой «дней Александровых». Хозяйка усадила желанных посетителей в кресла и с загадочной улыбкой поведала:
— Право выбора на сей раз я оставлю за собой: у меня для вас есть настоящие феи — вы таки будете довольны! Вам, как всегда, двенадцать гурий на четыре часа или шесть на восемь? Плата одна и та же, вы помните… Между прочим, есть две новеньких — послушные девочки, скажу я вам! Для таких хороших клиентов — находка.
— Вот и замечательно! Нам сейчас и двух достаточно будет: после бани силы не те, — протянул Смолокуров-Дольской, переглянувшись с художником — тот устало кивнул.
Когда хозяйка ушла за «гуриями», Евграф Силыч ухмыльнулся:
— Давно подозреваю, что эта мадам совсем не Петухова и раньше держала шалман в Одессе где нибудь на Молдаванке, но возможно, что для серьезных деловых людей. Теперь строит из себя чуть ли не придворную даму. А как же — кавалергардов обслуживают!
— Ну просто бельфам, — язвительно подтвердил скульптор.
Мадам не заставила долго ждать и привела минут через пять примечательных особ не старше двадцати лет.
Искушенный сатир Смолокуров подозвал к себе одну из вошедших. Она охотно подсела к шикарному господину, а тот сразу завел беседу, наклонившись к ее розовому ушку: