— И ты тоже Капитолина?
— Ага! — охотно подтвердила рыжая деваха и сверкнула зелеными, как болотная тина, глазами.
— Как это ты, чадо «невинное», чудо-юдо, умудрилась чуть не голышом пройти по улице, да еще в святой храм беспрепятственно попасть? Кто пустил, ответствуй!
— Зачем мне было идти — мне это незачем. Я, батюшка, по воздуху летела, а сюда через окошко! Вот так-то!
Бедняга-протоиерей, словно кто-то подсказал, посмотрел вверх и отчетливо увидел распахнутое окно под самым куполом. Сердце зашлось: «Да кто же это умудрился — на такой высоте? Кому понадобилось?!»
— Думаете, батюшка, я на исповеди лгу? Не верится? Хи-хи-хи!
— Отойди прочь, бесовка! — прохрипел отец Феогност, выведенный в кои-то веки из себя.
— И не подумаю! Ждать этого вечера, как никогда, и уйти ни с чем? Нет уж: меня сейчас такая нежность переполняет, не отпущу тебя, никому не уступлю, ты просто душка! Зря только гонишь — лучше попробуй, какая я жаркая. Позабавишься — не пожалеешь, потешим грешную плоть, — она подмигнула дурным глазом. — Однова живем, отец!
— Избави Боже от таких дочерей! Хороша, ничего не скажешь — духовного отца возжелала! Да я на тебя, бесстыжая, такую епитимью…
— Не пугай, папаша, не страшно! Бей тут себе лбом в пол, ладно. Я к другому пойду — не все вы такие святоши! Был у меня один попик помоложе тебя — тот не привередничал… а мне пора — адью!
Пока священник, унимая праведный гнев в душе, выбирал верные слова, чтобы дать достойный ответ, она уже исчезла.
Отец Феогност осенил себя крестом и с опаской глянул под купол: окошко было по-прежнему растворено. «Искушение вражеское! Узнаю, кто открыл, побеседую — я не благословлял сегодня проветривать!»
Очередная Капитолина начала исповедь с признания в прелюбодеянии сразу с двумя батюшками, а закончила, как и предыдущие, страстными признанием в любви:
— Сатир ты мой седенький, я тебя таким как есть люблю! Дай подуть на твои кудряшки, одуванчик, а? «Подойди ко мне — ты мне нравишься! Поцалуй меня — не отравишься!»
Женщина в возрасте, дородная, но нарумяненная, с жирно напомаженными губами — ни дать ни взять ватная кукла на чайник, тотчас бухнулась священнику в ноги, обхватив его колени:
— И мне отпустите грехи, я тоже Капитолина. Согрешила батюшка, трижды увлекалась духовными особами и всех троих совратила! Выдающиеся были мужчины, каждый — форменный Иван Поддубный…
— В толк я не возьму: теперь-то ты каяться пришла, а грех свой так расписываешь, будто, прости Господи, бахвалишься. Скажи, для чего разукрасилась так? Не в балаган ведь пришла, не в цирк; понятия о скромности не имеешь, вот тебя блудная страсть и обуяла! Да что ж ты, мать моя, в подризник-то вцепилась — убери руки и дрожать перестань! Лучше с мыслями соберись, тогда душу облегчишь.
Однако женщина, продолжая обнимать ноги пастыря, обратила к нему лицо и зашептала взахлеб:
— Радость моя, лучший ты, никому тебя не отдам, будешь мой… Не бойся — я чистая… Посмотрись, потрогай — разве не аппетитная? Формы пышные оцени и размеры — не пожалеешь! Не прогоняй свою Капу…
«Силы небесные! Чудится мне, что ли? Заладили все одно и то же, далее слова похожие, будто пластинку граммофонную заело!» Батюшка вгляделся в накрашенное лицо и вдруг узнал свою давнюю прихожанку, примерную супругу и мать. И хотя имя благочестивой было Ольга, а совсем не Капитолина, он никак не мог ошибиться, так же как и не мог понять, почему она пошла на дерзкий обман своего духовника.
«Дерзостно и бессмысленно… Неладное что-то творится — откуда напасть сия, Господи?» И тут-то отца настоятеля пронзило нечто, подобное сильному электрическому разряду: в один миг ему стало ясно, что все, кто сегодня исповедовался, тоже прихожанки Николаевской церкви, только их вызывающий вид и поведение делали в основном добрых христианок совершенно непохожими на самих себя! Все это выглядело как пример массового помешательства или… Отец Феогност не был сведущ в психиатрии, зато слыл опытным духовником, и теперь ему становились понятными тревожные предчувствия, посетившие его перед самой исповедью: скрытая причина всего происходящего на его глазах — без сомнения, лютые козни нечистого. «Как же я мог так оплошать, допустить подобное под сводами святого храма, не распознать заранее, не предупредить, в конце концов, эту свистопляску! Не уследил, не упас… Бедные, бедные — как их лукавый окрутил, надо ж… Один и тот же бес вселился в целое стадо и заразил овец! Святителю отче Николае, свободи духовных чад моих из плена лукаваго, како ты свободил путников египетских и патриарха Афанасия из пучины морской[177], огради своими небесными молитвами от обуревающих их искушений и обстояний!» Он в искреннем, безграничном уповании обратил молитвенный взор к Чудотворцу, но лик на иконе был каким-то непривычно холодным, духовно непроницаемым. Незримая, неисповедимая стена отделяла пастыря от нового и богатого образа, и это его еще больше растревожило: Николай Угодник, казалось, не желал слышать верного служителя Божия!