Рождественский Сочельник с балериной представлялся теперь сказочным сном, который осыпался, точно разряженная к празднику елка, оставив после себя ностальгию по несбыточной мечте. Сколько дней, сколько вечеров уже прошло вот так, в метаниях между святой молитвой и кабацким забвением?
После церковного утешения художник заторопился к себе, на василеостровскую мансарду. Полумрак, начинавшаяся метель и крещенский морозец только подгоняли его. «Домой, домой!» — настойчиво завывал ветер. «Ротами» Арсений выбрался на Лермонтовский, никуда не сворачивая, побрел в сторону Невы. Редкие прохожие, наставив воротники и натянув шапки по самые уши, тоже спешили в тепло и будто бы не замечали друг друга. «Вот они, отцы семейств, уважаемые господа и даже простые мастеровые, пролетарии торопятся к родным, к горячему кофе или самовару, — рассуждал уставший от жизненных неурядиц художник, — их ждет домашний очаг, растопленный камин, шелковый абажур над столом в гостиной, а я — один как перст, не имею не то что семьи, даже приличной квартиры, и никто не встретит меня в моей «голубятне» на семи ветрах! Ваня хоть и потерял все человеческое, но все-таки душа была живая, а теперь и он стынет в кладбищенской земле… Господи, не отврати лица Твоего от меня, не введи во искушение, но избави мя от лукавого! Невыносимо всегда быть одному: скоро, пожалуй, сам с собой заговоришь! Кошку, что ли, завести?» Так Арсений вышел к Фонтанке, которую пришлось переходить прямо по льду, между устоями обрушившегося лет десять назад Египетского моста. Вдоль набережных по гранитному руслу вовсю мела пурга, снежная пыль змейно взвилась поземкой, сбивалась местами в искрящиеся облачка и какими-то древними фантомами по обоим берегам этой морозной пустоты смотрелись разлученные пары сфинксов. Художник ощутил себя где угодно, только не на земле.
Звучные слова, рожденные там, в неведомом пространстве, были подчинены строгому ритму и отдавались в десницынской голове изысканной мелодией морозно-жгучего стиха:
Вспоминая случай с журналом, художник чувствовал наверняка, что эти пленительные строки принадлежат поэту редкостного дара. Поэту, могучему ворожбою, и сейчас, возможно, совсем недалеко отсюда, колдующему за своим письменным столом.
Арсению чудился знакомый женский голос — именно он певуче декламировал стихи, и это был голос Ксении Светозаровой. Художник опять уже шел по проспекту, а воспоминания о балерине, о дорогом голосе никак не желали оставить его. Страсти раздирали его, а он всеми силами сопротивлялся: «Оставь — она неземная, недосягаемая, мало ли что было той ночью? Нас слишком многое разделяет — зачем ей нищий художник, который едва может прокормить себя? Вот уехала на гастроли и — кто знает? — может, забудет совсем… А одной любовью сыт не будешь… Нет, так тоже грешно думать — Бог есть Любовь, и этим все сказано! Только вот стихи: «Под звонкой вьюгой умереть». Зачем мне это? Нет, я здоров, молод и не собираюсь умирать! Достаточно одной смерти, и не нужно декаданса, эстетически приукрашенного безволия не нужно. Я живой и верую, а Господь есть Жизнь Вечная! И никогда нельзя терять Надежды…»