«Наверное, Смолокуров уже здесь и она догадалась, что я решил принять его предложение, а потому так срочно приехал, — сообразил Звонцов. — Но я все-таки еще кое-чего стою — так точно все вычислил!» Расторопный камердинер забрал его единственный чемодан, а зачехленный холст Вячеслав Меркурьевич оставил при себе — свою главную ценность он не мог доверить никому. В остальном он положился на гостеприимство мудрой хозяйки и послушно последовал за слугой по широкой лестнице на второй этаж, где в просторной спальне обнаружил свежезастеленное ложе, на котором он распростерся с огромным наслаждением, едва различая сквозь сладкую дрему вежливое «Gute Nacht!»[223] камердинера. Но Звонцову и здесь не суждено было обрести «добрую» ночь: один и тот же сон возобновлялся несколько раз после пробуждения в холодном поту. Ему виделась столовая старого дома Флейшхауэр с водруженной на скалоподобный постамент скульптурой крылатой женщины, той самой, со старого надгробия. Статуя, различимая до мельчайших деталей, возвышалась посреди обеденного стола, за которым собралась честная компания старых звонцовских знакомых из загробного мира. Один отвратительнее другого, и вся эта навья[224] шайка хором завывала, как стая голодных волков, протягивая костлявые пальцы к своей утраченной святыне. Видения нечисти прекратились только с рассветом, когда измученный, а совсем не свежий, как сулила фрау, Вячеслав Меркурьевич окончательно проснулся. Он готов был рвать на себе волосы: «Да что ж это такое! Неужели немка оставила проклятую дьявольщину на старом месте… И главное, знать бы, что это за убожество бронзовое, ведь явно же какой-то символ темных сил, не иначе! А я, дурак, так и не собрался перед отъездом навестить „дорогую“ могилку — может, там, на камне, выбита разгадка ее тайны, как в готическом романе? Я ведь даже эпитафию забыл… Когда вернусь, может, и могилы-то не найду! Трус — испугался, вот и мучайся теперь до гробовой доски!».