— Теперь вы понимаете, почему я назвала зал Троянским. Неправда ли, росписи выше всяких похвал? Да вам, кажется, неинтересно, неуютно? Я знаю, это фон Шмидт вас смутил — такой назойливый, скучный тип, что я сама порой готова его прогнать, но он большой авторитет по части древней истории и обладает вдобавок литературным даром. Шмидт оч-чень полезный человек, он меня консультирует…
Вячеслав Меркурьевич нетерпеливо разглядывал другие предметы обстановки: на деревянных тумбах.
расставленных по периметру под стеклянными колпаками помещались какие-то куски каменных плит, резные, а некоторые без каких-либо следов художественной обработки. Флейшхауэр с гордостью рассказала, что это фрагменты храмовых жертвенников.
— Вот эта плита из Баальбека — из самого храма Баала, эта из подобного же храма, только в Пальмире. Вот осколок жертвенного камня финикийской богини Тиннит[228] из Карфагена. А это моя гордость — капитель колонны Пергамского алтаря. Когда-то давно он положил начало моему увлечению древними культами — сам алтарь, как известно, оказался в Берлине, но мне удалось купить один фрагмент у господина Шлимана за год до его смерти.
«Баальбек, Пальмира, Шлиман — катись они ко всем чертям! Здесь нет „моей“ скульптуры — теперь это ясно совершенно! — Ваятель чувствовал, как от досады и перенапряжения у него немеют сжатые в кулаки кисти рук. — Все-таки сегодняшний сон был в руку… Нужно как можно скорее попасть в старый дом и обыскать в столовой каждый утолок. Ну, я эту бронзовую сволочь достану: или она меня доконает, или вмурую ее в самое надгробие, намертво!»
— Знаете что, дорогой Вячеслав, — хозяйка вдруг изменила тон. — Что это мы с вами целый день все об искусстве да о деле? Так можно кого угодно утомить! Я совсем не кобра, как считают некоторые, уверяю вас! Давайте, выражаясь по-русски, поговорим душевно, вспомним что-нибудь хорошее, доброе… Только прошу вас не напоминать о моей бедной собачке! С тех пор, как она погибла, я не могу находиться в доме, где все связано с ней, где мы жили вместе… Ах, бедняжка моя. бедняжка! Только здесь я могу отвлечься, забыться — гибель Адели была такой трагедией для меня!
Неожиданно для себя самой Флейшхауэр так разволновалась, что ей пришлось доставать платок и вытирать слезы. Вячеслав Меркурьевич вовремя нашелся:
— Я не знал, что вы до сих пор переживаете. Право же, не нужно так убиваться! Расскажите лучше, как поживает ваш племянник, как его супруга?
Фрау оживилась:
— Разве вы не заметили? Эрих здесь, в зале, со своей половиной. Признаться, тронута — думала, вы о них совсем забыли… Да я вас сейчас заново познакомлю, вот что!
Она подвела Звонцова к раздобревшей паре: Эрих был с брюшком, с двойным подбородком, выдававшими в нем любителя портера и свиных колбасок, его супруга своими выдающимися формами могла бы привлечь не одного легкомысленного мужчину.
— Herr Звонцов, предлагаю выпить вина за приезд! Возмужали! Я бы ни за что не узнал вас, попадись вы мне на улице. Годы идут, а мы и не замечаем…
«Можно подумать, я бы тебя узнал!» — заметил про себя ваятель.
Слуга с подносом шампанского оказался тут как тут.
— Господа, прошу меня извинить, но я теперь не пью. Ни капли! Увольте — я свою бочку уже выпил! — решительно заявил Вячеслав Меркурьевич. После второго ночного вторжения он на самом деле дал себе зарок совсем не пить, не говоря уже о том, чтобы еще хоть раз позволить себе «побаловаться» кокаином. Родственники чокнулись с неизменным: «Prosit!»[229] и пожелали гостю в один голос: