— А знаете что… Хотите, я подарю вам дух Гёте? Мне кажется, пора уже передать его по наследству. Тому, кто достоин им обладать… Решайтесь же, Звонцов! У вас есть редчайший шанс. Шанс в одночасье стать великим и довершить творческий подвиг величайшего из немцев!
По лицу Мефистофеля было видно, что он всерьез вознамерился это исполнить.
— Вы получите бесценный дар прямо сейчас! — Старик взял Арсения за плечо, и тот почувствовал, какие у него на редкость цепкие и сильные пальцы.
«Выходит, свой „прелюбопытнейший опыт“ он собирается проводить надо мной! Но если я против?!»
— Это строго научный эксперимент, точно выверенный и безопасный. Вы сейчас сами в этом убедитесь! А завтра утром проснетесь и сможете сочинять, как это делал до вас Гете, — профессор подбадривал «любимого ученика» и сам вдохновлялся. — О, это будут бессмертные стихи — zweifellos![43] Я ручаюсь вам. друг мой!
Потянув на себя ручку в виде кольца, зажатого в львиной пасти, он юркнул в небольшое пространство между двойных дверей и, можно сказать, втащил за собой юношу.
«Господи, не введи мя во искушение, но избави от лукавого! — взмолился Сеня, которого бросало то в жар, то в холод. — Ты все видишь: мне не нужна ни чужая душа, ни чужое величие, ни все эти бредни. Что делать, куда спрятаться от старого безумца?!»
Тем временем Ауэрбах предупредил: «Ждите здесь. Ни при каких обстоятельствах не заходите в библио-Teicy! В нужный момент я сам вас позову» — после чего сразу вошел внутрь, плотно закрыв за собой дверь. Тут, казалось бы, Десницын получил счастливую возможность бежать, но остался стоять как вкопанный в темном и душном тамбуре — тело неприятно отяжелело, ноги налились свинцом. Немец точно гипнотически воздействовал на него…
Прошло с четверть часа, и все это время за дверью царила мертвая тишина, словно там, в книгохранилище, ничего не происходило.
Но вот под дверью появилась узенькая, блеклая полоска света — наверное. Ауэрбах опять зажег подсвечник, который взял из аудитории. «Когда захочешь увидеть свет, не бойся остаться в темноте…» — отголоском недавнего разговора прозвенело в затуманенной десницынской голове. Затем послышался живой профессорский голос. В монотонном бормотанье были едва различимы отдельные слова, ясно было лишь, что Ауэрбах многократно повторяет какие-то молитвы или заклинания то на латыни, то на греческом. Арсению до сих пор не приходилось быть свидетелем ничего подобного: «Странный какой-то ритуал, непонятный… Что же все-таки Мефистофель там творит, к кому обращается? Вразуми его. Боже милостивый, верни рассудок заблудшему!» Неожиданно из-за двери донесся звук шагов, упругих, уверенных — явно не старческих шагов. В библиотеке, наверное, с самого начала кто-то был, только до сих пор смирно читал где-нибудь в дальнем углу. Профессор кого-то учтиво поприветствовал, Десницын же испуганно вздрогнул: «Не дай Бог это кто-нибудь из звонцовских лекторов с нормальным зрением — он разоблачит подмену, стоит только Мефистофелю позвать меня по фамилии, а мне войти!» Стало понятно, что во избежание скандала нужно немедленно ретироваться. Арсений истово перекрестился, призвав на помощь своего Ангела-Хранителя, собрал в кулак волю и готов был уже вырваться из этой цитадели схоластической казуистики, как вдруг вязкую тишину университетского книгохранилища разорвали истошные крики. Это были вопли о помощи — целый хор отчаянных голосов, от пронзающей слух отвратительной фистулы до оглушающего геликоном баса. Будто там, за дверной преградой, в относительно небольшом пространстве находились не двое ученых мужей, а целая толпа, целое сонмище страдальцев или буйнопомешанных! «Помогите! Помогите! А-а-а!! Убивают!!!» — в плаче надрывались за дверью и женские, и детские голоса. Сбитый с толку, Десницын не находил себе места от вынужденного бездействия, ведь строгий наказ Ауэрбаха входить только по его вызову и обострившийся инстинкт самосохранения не позволяли ему толкнуть проклятую незапертую дверь. Ничего нельзя было понять в этом ужасе: Сеня только твердил про себя «Трисвятое» беспрерывной скороговоркой. Совсем рядом, всего в каком-нибудь шаге от него, творилось уже что-то невообразимое: сами стены, сотрясаясь от мощных ударов, ходили ходуном. Вековая каменная кладка трещала и стонала, как гудит, наверно, африканская саванна, когда по ней, иссохшей от зноя, проносится стадо гонимых жаждой слонов. Внутри сыпалась с потолка штукатурка, с грохотом падали полки и шкафы, слышался звон бьющегося стекла и треск сокрушаемого дерева, а попавший в историю русский «студент» так и стоял у порога, меж тем как его зрительная память оживляла брюлловский «Последний день Помпеи».