Антропософка прислушалась к сказанному, точно пытаясь догадаться, лукавит художник или говорит правду. Она спросила, стараясь заглянуть в самые глаза Звонцова:
— Но, может, вы все-таки как-то закрепите эти мистические свойства, чтобы исключить все сомнения, избежать непредвиденных перемен? Кстати, Вячеслав, не могли бы вы рассказать мне, как же удалось добиться такого эффекта? До сих пор вы молчали, а я не спрашивала. Но мне так интересно было бы узнать.
Лицо Вячеслава Меркурьевича приобрело одухотворенно-волевое выражение, какое бывает у одержимых поиском неизведанного экспериментаторов:
— Да. Сейчас могу признаться: мной изобретен оптимальный состав красок, позволяющий достигнуть в живописи того, что никому до сих пор не удавалось. Здесь не просто подбор химических компонентов, а сложная архиформула — это алхимия, госпожа Флейшхауэр. Вы первая, кому я рассказал о своем достижении, однако саму формулу не намерен открывать никому — и вам тоже, уж простите. Пусть этот секрет уйдет со мной в могилу… — Звонцов нарочито скорбно потупил взор, но тут же встрепенулся. — Впрочем, если кто-нибудь даже его раскроет, то не сможет им воспользоваться в полной мере: это формула «под мою руку». Моей манеры письма не в состоянии воспроизвести ни один профессионал, даже самый талантливый копиист-стилизатор.
Фрау вопреки опасениям скульптора не стала настаивать на раскрытии секрета:
— Воля ваша, дорогой Вячеслав. Я только хотела сообщить вам, что картину у меня заберут через месяц, и мне кажется, не помешало бы за это время на всякий случай хотя бы укрепить красочный слой, или как это там правильно называется у реставраторов. Видите ли, иначе я буду чувствовать себя неуверенно и не избавлюсь от опасений. Но вы посмотрите сами, есть ли основания волноваться?
С этими словами Флейшхауэр подошла к задрапированному пейзажу и приподняла завесу. Теперь скульптор видел, что определенные изменения налицо, и это нельзя не признать, но своей растерянности все же не выдал.
— Конечно, я сделаю все необходимое, применю консервативный метод. Ничего страшного с картиной не происходит. Подтвердилось то. что я предполагал, — пусть только подсохнут краски, тогда просто останется покрыть ее лаком. Правда, приготовление лака — процесс деликатный, кропотливый, необходимо сосредоточиться, потом наносить слоями, поэтому картину опять придется забрать ко мне. Схватится лак, и будьте покойны — такая защита на века.
— Я, разумеется, распоряжусь перенести сегодня же, раз это необходимо, — заверила фрау. — А когда «схватится» лак?
— Терпение — на это нужно время, — Звонцов был в некотором смысле доволен: «Не возражает — это уже хорошо, и потом, если пейзаж будет затухать, то лучше на моих глазах, чтобы не накалять обстановку! Ну, да я-то что-нибудь придумаю — не в первый раз!» Он зачем-то старался быть галантным больше, чем того требовала ситуация:
— Вы так любезны со мной, уважаемая фрау, так гостеприимны! Чем бы я еще мог быть вам полезен? Поверьте, хочется что-нибудь сделать для вас просто из благодарности.
Флейшхауэр как будто только и ждала этих слов:
— Знаете, у меня есть одно заветное желание: иметь портрет моего племянника с супругой. Можно было бы, конечно, заказать его немецкому художнику, но я уверена, что нужно обладать русской душой, вашим талантом и — обязательно! — вашими чудодейственными красками, чтобы сделать это с необходимой проникновенностью, психологизмом. Одной виртуозности владения кистью для этого недостаточно, а у вас есть глубина творческого мышления — качество редкостное, так сказать, залог выдающегося результата. Можете рассчитывать на щедрое вознаграждение, которое сами и назначите. Так вы не откажетесь исполнить просьбу любящей тетки?
— Исполню с превеликим удовольствием в память о нашей давней дружбе и не желаю слышать ни о каком вознаграждении, — поспешно ответил Звонцов, отмечая про себя: «Вот и до портрета дошла — торопится в точности исполнить все, что задумано. Теперь возьмется за письмо к Смолокурову. Бди, Вячеслав, — не проморгать бы очередную каверзу!» — Вот только попрошу вас об одной любезности. Дело в том, что я библиофил — редкие книги моя страсть, и она требует немалых средств. Проездом сюда, в Лейпциге, я видел у одного антиквара много немецких изданий, которые в Петербурге найти чрезвычайно трудно, да и стоило бы там подобное собрание куда дороже. Представьте: инкунабулы, может быть, Гуттенберговой печати, прижизненные издания Лессинга и Новалиса, «System des transzendentalen Idealismus»[250] Шеллинга с его собственноручными пометками, и это только часть! Так вот, я и хотел бы попросить, чтобы вы со своими связями подобрали бы хорошего столяра, он сделал бы для меня вместительный и, что очень важно, герметичный, доска к доске ящик. Тогда можно было бы отправить книги посылкой и не обременять себя лишним грузом в дороге, не привлекать ненужный интерес к моей скромной персоне и к тому же быть спокойным, что они не отсыреют или как-то попортятся… А еще мне было бы чрезвычайно удобно получить половину суммы за пейзаж сейчас — устроит и в марках…