— К сожалению, только через пару недель, — фрау пояснила. — Деньги я смогу дать вам через пару недель, а по поводу деревянного контейнера — в конце недели он будет у вас. Однако вы затеяли серьезное приобретение, Вячеслав.
— Что поделаешь — коллекционирование как наркотик. Вам ли этого не знать? Для меня ваше слово, фрау, лучшая гарантия, а букинист в Лейпциге подождет.
Флейшхауэр заулыбалась, точно звонцовское доверие действительно что-то значило для нее:
— Рада за вас, но давайте вернемся к портрету. Возможно ли начать прямо сегодня?
— Почему бы и нет? Готов приступить к работе после обеда. Но для меня творчество — священнодействие, сложный многоступенчатый процесс, так что вы не должны ничему удивляться. С особой тщательностью я подхожу к рисунку. Начало всегда основа основ. Энгр очень верно сказал: «Тщательный рисунок составляет три четверти с половиной того, что составляет живопись».
Фрау в свою очередь добавила:
— А великий Гиберти[251] утверждал: «Истинный скульптор является превосходным рисовальщиком, также и художником». Можно подумать, что это сказано о вас, mein Freund.
— Вы мне льстите, дорогая фрау Флейшхауэр. Это относится ко всем талантливым ваятелям, — с важным видом отвечал Вячеслав Звонцов.
Вернувшись в свою Shlafzimmer[252], он определился в своих дальнейших действиях: злополучный портрет с его возможностями можно было сделать на графическом уровне, только подведя к живописной стадии, а значит, требовалось затянуть работу над рисунком.
но в то же время Звонцов теперь уже понимал, что пейзаж ведет себя непредсказуемо и, видимо, ему не долго осталось поражать зрителя столь эффектным свечением, следовательно, все шло к фиаско — коллекционер не станет покупать добротный пейзаж, каких множество. Это значило, что необходимо как можно быстрее выкрасть скульптуру (впрочем, похищение «валькирии» и так ведь было главной целью приезда Звонцова в Германию), а учитывая усугубляющие обстоятельства, попросту спасать собственную шкуру. Вячеслав Меркурьевич заставил себя выйти из дома, чтобы хоть немного развеяться, подышать в парке свежим воздухом, дать отдых глазам, — отвлечь их созерцанием идиллической саксонской зимы. В обеденный час он, согласно немецкому распорядку, был за столом (едва ли не впервые за все эти дни не опоздал ни на минуту) и степенно, следуя примеру окружающих, поглощал свой гороховый суп-пюре с грудинкой, шницель, но с удовольствием выпил только большую чашку кофе. Спустя еще полчаса, как и было решено утром, фрау в сопровождении любимого племянника и его половины спустилась в комнаты к «художнику».
Звонцов сидел в кресле, заложив руки за голову, и с грустью рассматривал возвращенный по его просьбе тускнеющий пейзаж, в этом положении и застали «дорогого Вячеслава» господа Флейшхауэр.
— Мы вас оторвали от дела? Вы, кажется, заняты своей замечательной картиной — вторгаться в творческий мир художника так неудобно! Я никогда не видела художника, размышляющего над своей работой, — вы настоящий Сократ! — с ходу затараторила Марта, прекрасная половина хозяйкиного племянника.
— Сколько я могу вам говорить, Марта, Сократ был философ, а не живописец! — раздраженно заметила Флейшхауэр.
— Я прекрасно помню, дорогая тетушка, но у господина Звонцова такой выдающийся лоб. Не хотите же вы сказать, что он глуп?
Эрих не удержался и хохотнул.
Тетушкины глаза округлились.
— Иногда мне кажется. Марта, что это вам недостает ума! Простите, маэстро, мне, право же, неудобно, но ведь мы все не идеальны.
Звонцов уловил в словах молодой женщины насмешку: «Ну, мы еще посмотрим, кто из нас глуп!» Вслух же предпочел сгладить углы:
— Успокойтесь, милые дамы, стоит ли ссориться из-за Сократа, который давно умер? К тому же нам предстоит серьезное дело: нужно обсудить условия работы, позирования. У вас наверняка есть какие-то пожелания, образные представления — вам ведь нужен ПОРТРЕТ, а не безжизненная фотография…