XIII
Десницынская икона, на счастье, по-прежнему была здесь.
В кабинете своеобычной немецкой фрау на этот раз внимание Вячеслава Меркурьевича привлек поясной мужской портрет на стене напротив входа. Портрет был современной работы, судя по всему, кисти талантливого академиста, и изображал строгого, представительного господина в черном смокинге с мальтийским крестом на шее под высоким воротничком белоснежной манишки. Красивое лицо было выписано особенно тщательно. Вот оно-то и поразило Звонцова необычайным сходством опять же с самим Евграфом Силычем Смолокуровым! Впрочем, гадать было незачем: на раме тускло поблескивала табличка с гравированной готическим шрифтом надписью. Ваятель прищурился и прочитал: Baron Heinrich von Bar (das Autoportrat)[260]. «Так вот он каков, этот таинственный Бэр!»
— Барон Медведь… — задумчиво перевел Вячеслав Меркурьевич и невольно содрогнулся. Сходство с купцом было зловещее. «Настоящий оборотень — Смолокуров, Дольской, Бэр… Сын Зюскинд и Флейшхауэр одновременно… Он и русский купец, и князь, и барон-колбасник, он же, получается, американец — просто многоглавый Змей-Горыныч, какой-то Бриарей![261] Откуда только берутся на свете такие бестии?!» Он поспешил оторвать взгляд от портрета и теперь направился к гардеробу. Стал рыскать по шкафам. В них, как ни странно, оказались мужские вещи.
Сомнения рассеялись. Теперь-то Звонцов был убежден, что здесь живет барон или как там его… «Господи, какой я дурак, что написал ему письмо! Он, наверное, уже в Веймаре!»
Быстро схватив икону, Вячеслав Меркурьевич устремился вниз. На полдороге, не утерпев, развернул Николин образ, посмотрел на лик Угодника, и так же, как в прошлый раз, ему показалось, будто сам Арсений взирает на него, только теперь взор был тяжелый, скорбный — явный упрек застыл в этих глазах то ли друга, то ли святого. Туг Звонцов не на шутку разозлился: «Ах, так! Ну, погоди же. Угодничек!» Войдя в мастерскую, он с каким-то богоборческим остервенением содрал драгоценную ризу с чудотворной, а сам оскверненный образ бросил на пол, в сторону мольберта. Потом взялся за серебряный оклад, силясь выковырнуть циркулем драгоценные камни и жемчуг, но быстро понял, что искусный ювелир вправил их на совесть. Тогда скульптор согнул ризу и обмотал пригодившейся ветошью, однако. вспомнив вдруг разговор с Дольским в бане, спохватился, недоумевая: «Как же так? Он ведь не терпит собак. Почему в его медвежьем логове хранится урна с останками собаки? Наверняка там спрятаны сокровища!» Пришлось лезть обратно, наверх.
Пьедестал темнел на том же самом месте, что и в прошлый раз. Звонцов торопливо сорвал с него черный покров. Под крепом вместо погребальной урны красовалась большая шкатулка, вернее, настоящий ларец (по представлениям Звонцова, именно в таких ларцах хранились сокровища сказочных гномов или нибелунгов великого германского эпоса), инкрустированный костью, узором из переплетенных гамматических крестов[262]. «Нет, псиной тут и не пахло! Здесь должно быть что-то серьезное… Неужели действительно драгоценности?» — в скульпторе проснулся жалкий поклонник «златого тельца».
Гамматический крест — древний индоевропейский символ солнца, круговорота вещей в природе, свастика.
Крышку ларца украшали скрещенные копье и рыцарский меч лезвием вверх, который напоминал перевернутый католический крест, а также надписи: сверху — еврейским алфавитом, внизу — латинской антиквой. Судя по темному цвету дерева и желтизне кости (вероятно, слоновой), такому ларцу могло быть несколько сотен лет. Один его вид вызвал в воображении просвещенного дворянина картины крестовых походов, разграбленного Константинополя и гордые лики рыцарей Круглого стола (легендами о короле Артуре и Святом Граале Вячеслав увлекался долгие годы). Еврейскую надпись Звонцов, конечно, и не пытался разобрать — для него это письмо было подобно китайской грамоте — а вот латинскую, всего из трех слов, прочитал сразу: «Lux ex tenebris». «Свет из…» — это понятно. Может, «свет из ларца»? Да нет, слишком просто получается, и потом «tenebris» — что-то знакомое… «tenebris…». Ба! Здесь, похоже, парадокс: «Свет из тьмы»! Звонцов понимал, что надпись должна иметь мистическое содержание, и только тут понял, что оба слова написаны с прописной, заглавной буквы. Противопоставления здесь не было, но было утверждение Света, исходящего из Тьмы. Даже неискушенный в богословии полуатеист, каковым и был Звонцов, сообразил, что в этом зловещем девизе зашифровано имя самого Князя Тьмы — «Люцифер!» .Стоило только этой догадке прийти на ум ваятелю, как крышка ларца плавно поднялась — Вячеслав Меркурьевич не успел даже коснуться ее! Он в ужасе отпрянул в сторону, отворачивая лицо. Оправившись от потрясения и прогнав суеверный страх, настойчивый Звонцов заглянул в тайный ковчег. На черном бархате, которым был выстлан ларец, ваятель увидел совсем не эпический клад нибелунгов: из мрачной, казавшейся бездонной, глубины его взгляд властно притягивал грубой ковки, необычной формы и невзрачного вида кусок металла, покоробленный в нескольких местах, весь в каких-то ржаво-бурых пятнах.
262
Гамматический крест — древний индоевропейский символ солнца, круговорота вещей в природе, свастика.