— Какого немецкого черта тебя сюда принесло среди ночи? Меня выслеживал? Подослали? — вымотанный за несколько последних суток, Звонцов с силой пнул поверженного недруга, будто хотел выместить на нем свою злость за все пережитое. Эрих заскулил, захныкал, весь как-то съежился — в его глазах была мольба о пощаде и животный страх. «Ничтожество! Ну, сейчас я все из него вытяну!» Скульптор-«живописец» взял бидон, не скупясь, облил Эриха керосином.
— Не-ет! Только не это! Умоляю вас, не надо!!!
Вячеслав зажег спичку и хладнокровно поднес к самому носу немца:
— Что, убить Звонцова задумали? Отвечай, свинья, зачем ты сюда пришел?
— Нет, я не задумывал… Не убивайте меня! — Эрих, дрожа и захлебываясь, заверещал, попытался отстраниться: — То есть я и не уходил никуда, я… я остался здесь ночевать, чтобы позировать, понимаете? Завтра утром… Я хочу жить!!! Herr Maler, я маленький человек, поверьте, я — второстепенная фигура, от меня же почти ничего не зависит… — Он стал рыдать как ребенок и долго не мог успокоиться. Звонцов затушил спичку, поняв, что напугал Эриха до такой степени, что тот не может говорить.
Эрих, немного успокоившись, продолжал:
— Я так и знал, не надо было просить, чтобы вы написали мой портрет. Мне надо было догадаться, что это будет стоить мне жизни. Я пешка в этой игре!
— Не крути! И так вижу, что ты не ферзь. Зачем вы решили меня убить?
— Я не собирался убивать. Это все Бэр и моя тетка.
— Не думай, что я болван и совсем не понимаю, с кем имею дело! — заорал Звонцов. — Слушай внимательно: я сейчас буду задавать тебе вопросы, а ты отвечай коротко и ясно. И учти — мне не до шуток! Для чего была нужна афера с портретом балерины?
— В свое время балерина глубоко оскорбила мою тетку — нашу Госпожу, отказалась с ней сотрудничать и выставила на посмешище всей Европе…
Самое ужасное, что этим балерина нарушила грандиозные планы ордена: мы понесли большие финансовые потери — крупные ювелирные салоны, издавна принадлежавшие нам, были разорены, и мы лишились средств для подготовки встречи нашего Мессии. Вот тогда-то барон Бэр, магистр Ордена, решил вернуть деньги и отомстить за неслыханное оскорбление Госпожи. Ведь она — Сверхженщина! В Ордене она почитается как Богиня-Праматерь, как земное воплощение самой финикийской Астарты…
— Но как же балерина? Этот Бэр. или как там его, он же, несомненно, любил ее!
— Herr Maler, вы даже не понимаете, как заблуждаетесь! Балерина понадобилась Бэру лишь для портрета, который решал две проблемы, возвращение status quo, а вас…
— Вот!!! Что ж он хотел сделать со мной?
— В эту тайну запрещено посвящать посторонних!
— Говори, сволочь! — Звонцов пнул Эриха.
— Наш отец и Господин — Князь Мира сего. Вельзевул. С того времени, как возник первый храм Божий, он тоже возжелал построить себе храм на земле, чтобы в нем ему воздавали поклонение и возносили жертвы, — у Эриха на лбу выступил пот, — когда-то в одном глухом монастыре в Галиции, где веры смешаны[263], был построен новый большой собор, который прежде, чем освятить, нужно было расписать. Тогда наш Господин и Князь Мира решил исполнить свой давнишний замысел через какого-то художника, которого Сатана наделил живописным даром. Начав роспись с алтаря, он одновременно совращал монахов, которые и так не отличались особым благочестием.
В монастыре помимо пьянства и плотского разврата стали случаться откровенные кощунства и святотатства. Этому художнику для вдохновения нужно было постоянно совершать ритуальные убийства. Была готова только малая часть фресок, когда одержимого художника изобличили, после чего он сразу удавился. Бесовский дар остался в стенах монастыря и вселялся поочередно в разных иноков, осуществляя промысел нашего Господина — роспись Храма. Когда у очередного монаха-живописца истощались силы, бес-Гений подстраивал так, что он доходил до исступления и кого-нибудь убивал, монастырская братия выслеживала его, предавая суду и смерти, но таким образом невольно потворствовала бесу, и неуловимый дух снова подчинял себе какого-нибудь склонного к искушению монаха, который продолжал писать. При живописных работах использовались не просто краски — их готовил Гений-бес как раз на душах убитых братьев, поэтому живопись отличалась необычайным эффектом — от нее исходил свет душ убитых! В итоге инквизиция всерьез взялась за монастырь. Суд был короткий, а кара самой жестокой; вся братия во главе с настоятелем была сожжена. Алтарь наглухо заложили камнем, а вход в храм замуровали. Обитель была совсем упразднена, место объявлено «проклятым». Казалось бы, наш Господин так и не уступил тогда Божьим рабам избранный им удел земли, не допустил, чтобы были освящены стены храма, однако его величайший замысел остается недовоплощен…
263
Эти исконно православные земли после монгольского нашествия оказались в сфере «латинского» влияния, а после Флорентийской унии (1439) здесь укрепилась так называемая Грекокатолическая церковь с кощунственно смешанными латинско-«православными» обрядами под властью Папы.