Когда Десницын очнулся, с четырех сторон были все те же глухие стены карцера, сырая духота, пронизывающая тело боль, но зато сквозь это торжествующая мысль: «Жив, Господи! Какой ни есть, а живой!» и внушающий неколебимую надежду молитвенный стих: «Аз есмь с вами, и никто же на вы!»[275]
VI
«Откровение» в храме и эта нежелательная встреча с князем не способствовали плодотворной, вдохновенной репетиции. Во-первых, выяснилось, что в «золотом» свертке был резной деревянный ларчик.
что удивительнее всего, очень похожий на последний дар Тимоши — с именем «КСЕНИЯ» на крышке. Не веря своим глазам, балерина сравнила оба подарка, и странный факт полностью подтвердился: шкатулки точь-в-точь, каждым мелким завитком резьбы, повторяли друг друга. Их, без сомнения, сработала одна рука — покойного краснодеревца, только княжеский дар еще источал сладковато-ладанный дух, дух свежей смолы и, казалось, даже хранил в себе тепло рук автора — вещица-то действительно была сделана будто бы вчера. Это не поддавалось никакому объяснению. Девушка осторожно взяла новую шкатулку: хотя на вес чувствовалось, что она не пустая, все же открыть ее не осмелилась, а отставила в сторону — подальше от глаз.
В театре в этот день у Ксении ничего не заладилось, тело не слушалось, все было не то и не так, да еще совсем некстати — странное недомогание смешанного духовно-физиологического свойства. Балерина постаралась не придавать последнему особенного значения, но решила — нужно поскорее вернуться домой, где, как известно, и стены помогают. Однако на полпути ей стало еще хуже — привычную дорогу, меньше чем полверсты, напрямик через площадь, по Офицерской, да потом пару домов по Фонарному, едва одолела за полчаса. «Что это со мной — ноги еле передвигаю!» Слабость усиливалась с каждым шагом, как будто что-то сломалось во всем организме, будто потеряла упругость некая внутренняя пружина, позволявшая молодой женщине служить своему трудному, но прекрасному делу, вопреки приземленной повседневности, подлости окружающего существования. Ксению столь резкая перемена в самочувствии обеспокоила не на шутку: она не понимала, что происходит, да и случилось это, как назло, накануне спектакля! Уже будучи дома, балерина ощутила жар, расслабленная, прямо в прихожей опустилась в кресло, но покоя здесь не находила, — казалось, что весь воздух в квартире пропитан запахом хвойной смолы, княжеский подарок и его образ все время стоял перед ее мысленным взором. Diania, которой пришлось раздевать хозяйку (обычно Ксения почти не прибегала к ее помощи, приходя с улицы), не переставала причитать:
— И чтой-то с вами сделалось, барыня? Ишь лихорадит как, лоб вон горячий, что твоя печка! Не иначе просквозило, проморозило — еще бы, после рипитицый-то все взмокшие… А не я ли всегда, матушка, говорю: поберечься бы, не лето чай — поспокойней бы вам быть, не носиться по метели в пальтеце, ну что бы шубейку надеть? Да вы ить все свое, все не слушаете, не слушаете… Теперь-то что прикажете делать? Беда мне с вами…