— Ну, куда ты сейчас пойдешь? Все равно заблудишься. Флейшхауэр — женщина отходчивая, может, еще вернется за нами. Давай ждать ее здесь — не дури!
Арсений решительно отстранил его руку и устало проговорил:
— Оставь меня, Звонцов. Хотя бы до утра оставь. Я пойду пройдусь, а ты и верно сиди здесь — может, приедет.
Всю ночь художник провел в каких-то бессмысленных блужданиях по узеньким улочкам ветхого городишки. В темноте, чуть не на ощупь, Сеня исходил его вдоль и поперек, прихлебывая из бутылки. Несмотря на то что Йена осталась не в одной сотне верст отсюда, события злосчастного дня, проведенного в университете, не желали оставлять Десницына, и никакие новые впечатления, включая отъезд разгневанной меценатки, не смогли вытеснить их из памяти. Особенно его тяготило, что некому открыть душу, не с кем поделиться — капризный и эгоистичный Звонцов наверняка понял бы Арсения превратно и уж точно не посочувствовал бы, что только доказал случай с пуговицей. Признаться кому-то другому (хотя бы Флейшхауэр) или явиться прямо в полицию в качестве свидетеля (все указывало на то, что в библиотеке совершилось некое преступление), юноша попросту боялся. Теперь Сеня с особенной силой ощутил, как чужда ему Германия. Сам он, пребывающий в этой стране на птичьих правах, в двусмысленном статусе «друга художника Звонцова», всем здесь чужой! Нестерпимо захотелось домой. Подумалось: «Ностальгия, оказывается, болезнь, и у нее тоже случаются приступы… Только лекарства не существует».
Роттенбург был совершенно безлюден, добропорядочные бюргеры и даже полицейские спали без задних ног, только часы где-то в вышине, вероятно на ратуше, мерно отбивали раз и навсегда установленные промежутки времени, беспрерывно трещали в окрестных садах цикады, а за всей этой картиной безмолвно наблюдал великан Аргус[47] — тысячеокое южное небо. Наконец, утомившись, Арсений заснул возле какой-то глухой каменной преграды, а когда открыл глаза, в округе уже пели петухи, светало. Оказалось, что он задремал у старинной крепостной стены. Сеня поспешил подняться наверх по крутой винтообразной лестнице. Зрелище просыпающегося города стоило того, чтобы проделать долгий путь из Веймара и скоротать ночь на улице. Маленький Роттенбург, который можно было обойти целиком по городской стене, расположенный на холмах в окружении густых дубрав, являл собой сказочное зрелище. Казалось, время здесь давно остановилось. В центре возвышалась ратуша с позеленевшим шпилем, рядом, как водится, была рыночная площадь, а все пространство вокруг заполняли теснившиеся друг к другу островерхие красные черепичные крыши, кое-где с флюгерами на коньках и разной высоты крестоносные церковные шпили.
XI
Одна из узеньких улочек приковала внимание Арсения: она взбиралась вверх, и не было видно, что же там дальше, на горе. Он спустился по лестнице, скрывавшейся в крепостной башне, и оказался прямо напротив мощеного подъема. Пройдя буквально несколько домов с узкими фасадами, он оказался на пересечении с другой улицей. Старый четырехэтажный дом, впрочем свежеоштукатуренный, привлек его внимание тем, что на углу перекрестка становился уже двухэтажным. Внутри у Арсения что-то шевельнулось: «А я ведь такое где-то видел!»
Он поднял голову уже инстинктивно — подсознание подсказывало ему, где искать. И тут же перед глазами оказалась знакомая вывеска с оленем, все такая же выразительная, как прежде, только заново позолоченная: «Конечно, видел, и не раз! А может, я опять сплю?» Он укусил себя за руку повыше большого пальца и даже вскрикнул от боли — он уже забыл, что немецкая шавка хватила его именно за это место. «Ясно, что не сплю.
это просто бред из-за вчерашних волнений. Да и ночь на ногах наедине с бутылкой вина — еще не такое привидится!»
Арсений обернулся: крепостная башня на улице, по которой он шел, почти исчезла из виду. Забежал за угол: вторая улица уходила вверх, а главное, в конце ее старинный церковный шпиль невозмутимо плыл в пуховых облаках. Сомневаться в реальности происходящего и в собственной трезвости было бессмысленно, но голова у Сени все-таки пошла кругом, и он закрыл глаза, растирая пальцами виски, простоял так несколько минут, покачиваясь. Когда более-менее успокоился, то увидел на стене под «золотым оленем» латинские буквы монограммы «KD», а чуть ниже — мраморную доску, которая не «фигурировала» в его снах. Приблизившись, прочитал надпись, тут же перевел на русский: «В этом доме в 1355 году во время паломничества к Святому Престолу на пути из Роскилле в Ватикан останавливался на отдых Его Величество Король Дании Вольдемар III». Далее была указана дата установки доски «ста раниями штадтрата на средства горожан» — в 1905 году к 550-летию памятного события. Бедный художник почувствовал, что сердце у него готово выскочить наружу. Еще и еще раз перечитал мемориальную надпись. Все говорило об одном: его детское прозвище «родом» из Роттенбурга, из этого сна наяву, а загадка, откуда взялся сам сон, прошедший через всю жизнь Десницына, так и оставалась неразгаданной.
47
Аргус — в древнегреческой мифологии великан, все тело которого было покрыто глазами. После того как Аргуса убил Гермес, Гера отдала его глаза на хвост павлину.