— Что вам угодно, господа хорошие? Могилку какую-либо ищете?
— Видите ли, почтеннейший: лет десять назад где-то здесь был поставлен крест в честь воинов, погибших на японском фронте, а теперь что-то не видно его. Я как командир хотел бы знать…
— Не извольте беспокоиться, господин полковник. Цела могила солдатская и у меня, так сказать, на особой примете — мимо прохожу, всегда за упокой помолюсь. Вот она какая — по заслугам и честь воздана, так сказать! — Точно музейный смотритель, старик почтительно указал на скульптурный памятник, выделявшийся среди прочих особой выразительностью. Само основание надгробия осталось прежнее — четырехгранная тумба серого камня, зато теперь оно служило постаментом для пластической композиции из металла: в жестокой боевой схватке сплелись воедино два человеческих тела. Они намертво вцепились, точно вросли друг в друга, — один крупный и крепкий бородач, другой худощавый, гибкий, невольно напоминающий хищную ящерицу. Только при внимательном рассмотрении можно было различить характерные детали фигур, военной формы: пудовые кулаки крестьянина-скобаря, скрючившиеся тонкие пальцы самурая, русские погоны с полковой шифровкой да ременную бляху с японским солнцем-хризантемой. Единственной отчетливо, удивительно проникновенно и бережно исполненной деталью скульптуры, ее композиционным и смысловым центром был крупный крест с распятием на широкой груди православного воителя в экспрессивно распахнутом вороте рубахи-гимнастерки. Похожий на вериги подвижников Святой Руси, символ Жизни Вечной оправдывал достаточно смелый, модернистский эксперимент ваятеля.
Сердце защемило у полковника Асанова. Он закрыл глаза и тотчас представил унылую маньчжурскую степь, отчаянную штыковую атаку, в которой его третья рота, обеспечив N-скому полку выход на Фын-Хуан-Чен, погибла полностью. Ротный навсегда запомнил лица своих солдат перед тем, последним боем. Именно в память о солдатском подвиге тогда еще молодой поручик Асанов дал обет поставить на собственные средства крест в столице Империи — и поставил при первой же возможности на этом вот самом кладбище. Новое надгробие было несравнимо с прежним, очень непритязательным. Даже на постаменте, помимо старой надписи, скупо сообщавшей о том, кому посвящен этот скорбный кенотаф[289], появились вызолоченные строки из известного всей России пронзительного вальса[290]:
Спите, герои Русской земли.
Отчизны своей сыны!
— Я-то решил, здесь крестик простой, а тут натуральное художество — статуя искусная! — изумился ординарец. — Выходит, ваше благородие, вы по скромности не сказали. За то Господь вас наградит всенепременно — не поскупились, такое поминание однополчанам сотворили, на веки вечные…
— Погоди, погоди, Егор… Я сам ничего не понимаю!
Асанов, конечно же, рад был видеть столь чудесное преображение, но даже не мог предположить, откуда взялся настоящий мемориальный памятник, чей это мог быть щедрый дар. Он кликнул сторожа, оставшегося в стороне, спросил, кто же проявил заботу о почти незаметной могиле. Кладбищенский служащий будто только и ждал этого вопроса:
— Так я и говорю, господин полковник, теперь по заслугам и честь! У нас тут несколько лет назад безобразия творились (я тогда еще сторожем не служил): памятники разрушали, грабили. Нехристи какие-то, одним словом. Ваш им тоже чем-то, видать, приглянулся. Целая история была, выяснилось потом — переплавляли их! Так нашелся один меценат, ценитель искусств всяческих и скульптор к тому ж, он и пожертвовал взамен украденных надгробий, так сказать, собственноручные произведения. Извольте видеть — все тут красуются — как на подбор! Родственникам и усопшим радость, да и прохожие обыватели не налюбуются. Большой души человек, по всему видать: ему ж Государь дворянство за такую благотворительность побаловал! А фамилию сейчас вспомню — нерусская фамилия-то — сейчас, погодите… Вспомнил! Яков Шаянович Кричевский. А может, Шиянович? Да что фамилия — главное, дело богоугодное совершил, и все теперь довольны.
Асанов имени скульптора толком не разобрал, а может, просто пропустил мимо ушей. Просветлев лицом, воскликнул:
— Так, значит, жива Россия, старик? Не оскудела еще достойными людьми, теми, кто совесть за презренные сребреники не продал. Так получается, батенька! Значит, живы еще идеалы…
289
Кенотаф — в античной традиции знак (обычно стела), напоминающий об усопшем, символическая могила, не содержащая останков.