— Для меня все так неожиданно. Искренне соболезную, — вяло выдавил из себя «студиозус» Звонцов, внутренне злорадствуя: «Дофилософствовался, старый казуист, „светило науки“, доиздевался над студентами! Возомнил себя самим Гёте, вот и пожалуйста: „Sic transit gloria mundi[53]“. Не хватало мне еще с ним прощаться — и не подумаю!»
Впрочем, это была только прелюдия к разговору о насущных делах. Фрау сообщила скульптору еще две новости: одну приятную, другую не очень. Оказывается, меценатка вызвала своего стипендиата, чтобы вручить ему деньги за проданный «железный цикл»! Хотя выставку открыть не успели, Звонцову вновь улыбнулась фортуна: оказалось, что фрау показала работы богатому русскому коллекционеру, своему старому знакомому, неожиданно приехавшему в Веймар погостить, и тот был так впечатлен, что купил сразу все картины за названную сумму, которую «автор» заранее оговорил с Флейшхауэр. «Кому расскажешь, не поверят — все как в водевиле: нужно было специально ехать в Германию, чтобы картины купил русский, даже не сбив цену!»
Если бы это было уместно, Звонцов просто расхохотался бы. Затем, не меняя вежливого тона, с той же приветливой улыбкой Флейшхауэр протянула Вячеславу пухлую пачку ресторанных счетов, где было аккуратно вычеркнуто все, что фрау заказывала для себя и своей собаки, и подчеркнуты цифры напротив заказов русских гостей; сюда же прилагался отдельный счет за завтраки и за квартиру.
— И вам еще очень повезло, Вячеслав, что обошлось без вернисажа: аренда выставочного зала — весьма дорогое удовольствие, — заметила Флейшхауэр, желая то ли позолотить пилюлю, то ли продемонстрировать немецкое чувство юмора.
После этого представление Звонцова о гостеприимстве веймарской благотворительницы стало, мягко говоря, не столь восторженным. Последний сюрприз, видимо, даже сама фрау сочла откровенно циничным, не предупредив о нем заранее: купчая за картины предусматривала вознаграждение посреднику (точнее, посреднице) в размере тридцати процентов от общей суммы! То есть выходило, что расчетливая немка заработала на своем стипендиате кругленькую сумму в золотых русских червонцах! Но Звонцов был так обрадован оставшейся долей, более чем приличной, что даже почувствовал, как стали влажными ладони, когда пересчитывал деньги.
До завтрака он еще успел вернуться к Арсению, растормошить его и поделиться приятными известиями.
Сообщить о гибели Ауэрбаха Вячеслав просто забыл, зато педантично рассчитался за картины, чтобы, не откладывая в долгий ящик, закрыть этот вопрос.
Сеня, собственно, еще больше обрадовался, чем его друг. Звонцовское обучение в университете было закончено, а ему и так уже все опостылело за границей, поэтому с отъездом решили не тянуть. Оставался только «долг чести»: Сеня рвался в Йену за «драгоценной» пуговицей и в надежде как-нибудь выяснить, что же все-таки стряслось с Ауэрбахом (не мог же тот испариться без следа!). Тогда бы, по крайней мере, можно было спать со спокойной совестью.
XIV
Он отправился на поиски ранним омнибусом тайком от Звонцова, когда транзитные билеты в первом классе до Петербурга через Берлин были уже у того на руках. Университет был еще пуст. Арсений назвался дежурным и таким образом добыл у строгого вахтера ключ от нужной аудитории. Он прекрасно помнил место, где сдавал экзамен, и мог представить себе траекторию полета маленького золоченого кружочка с петелькой.
Подошел к кафедре (именно за ней восседал в тот памятный день экзаменатор), да так и застыл столбом. Там, где еще недавно стоял графин с водой, теперь возвышалась ваза с сиреневыми ирисами, а подле нее — портрет профессора Ауэрбаха в строгом багете на черном фоне, с перетянутым черной лентой углом. «Значит, все-таки с ним случилось самое страшное! Прав был тот пастор в поезде: воистину, никому не дано знать свой смертный день и час… Вот она, плата за безумный эксперимент, за игры в „Фауста“… Впрочем, теперь уже все равно: человек закончил земной путь и предстоит пред Судом Господним. Все-таки старик, при всех своих странностях и заблуждениях, несомненно, был страдающий мудрец, а значит, жил не зря. Как его разрывали сомнения и противоречия! Может быть, после смерти у него появился шанс успокоиться, ведь злой гений теперь наверняка покинул его душу, а Господь милостив к страждущим». Арсению было не по себе — в стенах аудитории витало дыхание смерти, он почти физически это ощущал, однако молитва помогла отогнать неприятные чувства. Только после этого художник опустился на корточки и внимательно осмотрел паркет. Засунув руку по локоть в узкий зазор между деревянной стойкой-тумбой и полом, он принялся на ощупь обследовать невидимое пространство.
53
«Так проходит мирская слава»