В ответ прозвучало сдержанно-вежливое:
— Благодарю, но подарки — совсем лишнее.
Визитер опустил голову, тяжело вздохнул:
— Вы, барышня, наверное, думаете: возомнил о себе хам невесть что? Увидел вашу красоту, невинную душу вашу и решил, дескать, приударить. Знаю, какие по театру сплетни пускают. А у меня, Бог свидетель, ничего дурного на уме нет!
— Выражайтесь яснее. Что вам угодно?
— Я как умею выражаюсь: в гимназиях не учился. Сами видите, что полюбил вас. Носом не вышел знатной даме руку и сердце предлагать — знаю, не дурак-с! Да я, мадемуазель Ксения, и надежды не питаю: хоть иногда глянете на меня, словом добрым подарите, и того с лихвой хватит. А видеть не желаете — гоните прочь хама. Только уж подарок назад не возьму, я ведь от чистого сердца. Может, когда и вспомните: есть на свете человек, для которого вы жизни дороже.
Ксения долго в растерянности смотрела на Тимошу, но не находила ни слова, ни нотки фальши в его признании: «Оттолкнуть человека за то, что он открыл тебе душу?»
— Не мучайте себя, Тимоша, зла на вас я не могу держать. Подумайте лучше о семье. У вас ведь есть дети, каково им без отца?
У Тимофея едва заметно дернулось веко.
— Долга своего отцовского я не забывал. Не обидел я ни сынка, ни жену: за все про все каждый месяц тридцать целковых им отсылаю, к тому ж в деревне земля кормит. Жена хозяйка справная, дай Бог каждому, живут. Да и не жена она мне — что было, быльем поросло. Я мужчина свободный.
Про себя Ксения подумала: «Брак и не расторгнут — они перед Богом до сих пор законные муж и жена! Как он может спокойно жить с таким грехом на душе? Разлюбил, но ведь есть долг!» — а вслух пришлось мучительно подбирать выражения:
— Послушайте! Но как же так? Вы же Господа прогневляете и не боитесь! Вы рассуждаете как легкомысленные студенты, ну, в конце концов, как люди, испорченные цивилизацией, а ведь… Может, вы и не веруете вовсе?
— Неправда ваша, — гость перекрестился, — православный я! Намедни Святых Тайн приобщался. А как же — без этого нельзя-с! Про «вилизацию» эту я, конечно, не понимаю ничего, но знаю зато — много культурных людей, всяко поумнее меня будут, по-новому живут. Сходятся свободно, без венца даже, и расходятся полюбовно. Такая теперь жизнь: Господь допускает, значит, Ему так угодно-с! Я, значит, тоже волю свою могу проявить — жизнь новая пошла, выходит, нету здесь, барышня, большого греха.
«Барышня» стояла на своем:
— Семья — подобие Святой Церкви, а вы ее разрушаете — разве можно Церковь разрушать? Вспомните, ведь точно для вас сказано: «Что Бог сочетал, человек да не разлучает!» Вы, по-моему, заблуждаетесь, не чувствуете, где положен предел человеческой свободе и воле.
Мастеровой молча краснел, выдавая душевное смятение. Ксения при всей своей горячей убежденности сомневалась, имеет ли право осуждать того, кто обладает куда большим суровым житейским опытом.
Тимофей поставил перед ней подарок, показывая, что собирается уходить. Ксения, чтобы совсем не обижать его, развернула упаковку. Там оказалась деревянная шкатулка ручной работы, сплошь покрытая затейливым резным узором. В центре крышки славянской вязью значилось: «КСЕНИЯ». Это было так наивно трогательно! Присмотревшись, девушка различила в затейливом узоре вьющиеся цветы, «крины сельные»[65], сказочных птиц и диковинных полувитязей-полулошадей[66]. От шкатулки исходил смолистый дух бора, напоминавший запах ладана. Она посмотрела гостю прямо в глаза:
— Может, я наговорила лишнего сгоряча, но вы. Тимофей, тогда хоть с батюшкой посоветуйтесь. Он вас должен убедить. Спасибо вам за такое внимание и за подарок. Вы первый меня поздравили с Днем Ангела.
Тймоша попятился к выходу, раскланиваясь:
— Благодарствуйте, мадемуазель, выслушали меня, путаника! Буду заглядывать… если позволите-с!.. Счастливо оставаться!
Гость ушел.
Ксения не удержалась: приложилась щекой к шкатулке. Ларчик словно бы еще хранил тепло рук простого русского умельца, вложившего в кусок дерева толику бессмертной души.
И все-таки вне своего внутреннего мира Ксения чувствовала себя неуютно: богема пугала неумеренностью, свободой нравов, аристократический круг — чопорностью, переходящей в высокомерие, и открытой недоброжелательностью. С «народом» она сталкивалась только в церкви да во время редких прогулок по городу. Мир простых людей оказался далек от «сказки» Ксюшиного детства. Ругань, пьянство, стремление урвать лишнюю копейку — всего этого раньше она вроде бы не замечала, а заметив, была удручена. «Господи, Ты всемогущ, — взывало обиженное сердце, — почему так жесток Твой мир? Ты создал его прекрасным, но враг рода человеческого коверкает его, нарушая гармонию на Твоих же глазах!»
66
Полувитязи-полулошади — китоврасы (кентавры) северорусской, новгородско-поморской традиции.