Мужики быстро скрутили его и притащили на барский двор, требуя расправы. Отец-генерал брезгливо поморщился, запретил творить беззаконный самосуд и велел отправить «баламута» в уезд, к исправнику. «Это сумасшедший, Ксеничка. Из больницы сбежал, в уезде его успокоят, вылечат», — рассеянно бормотала мама, а девочка смотрела, как дрожат ее руки. Довольно скоро Ксения поняла, что за «сумасшедший» тогда к ним пожаловал. Неприязнь к этой братии осталась у нее навсегда.
Теперь, в парадном зале Люксембургского дворца, при исполнении республиканского гимна она стояла только из приличия, боясь упасть в обморок от усталости и жажды, мучившей ее еще с самого спектакля. Когда «испытание» Марсельезой закончилось, танцовщица поискала глазами стакан воды, но, не заметив нигде даже содовой, взяла с подноса, который держал шоколадный истукан-слуга, дитя природы из какой-нибудь африканской колонии, бокал шампанского. Осушив его до дна, Ксения почувствовала, как у нее пошла кругом голова и стали предательски подкашиваться ноги. «Сколько раз я себе говорила — на пустой желудок ни в коем случае нельзя пить шампанское, тем более на официальных приемах. Теперь вот голова кружится — не хватало еще, чтобы кто-нибудь заметил, как меня повело». Будто бы невзначай балерина облокотилась на стол и посмотрела вокруг: не наблюдают ли за ней?
К счастью, как раз в этот момент подали горячее: свинину-бешамель, фазана, политого мудреным ароматным соусом, и снова вина, теперь уже крепленые — портвейн, мадеру, херес, кагор коллекционных сортов.
Изысканные блюда тут же вызвали самый живой интерес большинства присутствующих. Похоже, никому теперь и дела не было до такого невинного конфуза, как легкое опьянение Ксении Светозаровой, — она и сама вскоре о нем забыла.
Русские гости, не изменяя своей привычке, все еще продолжали «ударять» по водке, тонкие ценители смаковали знаменитые коньяки, сравнивая их с шустовскими[77]. Ксения прислушивалась к разговорам. Избранные говорили об искусстве, спорили о фовистах, Пикассо, о «лучизме» Ларионова и Гончаровой — новейшем явлении в живописи, о Дебюсси, Равеле. Кто-то, отстаивая академический канон, превозносил Энгра, кто-то ниспровергал старое и кричал, что будущее за футуризмом Маринетти, экспериментаторством Аполлинера. Среди приглашенных наверняка были знаменитости, но молодая балерина не знала в лицо никого из тех, кто был вокруг, хотя любила новую французскую поэзию, восхищалась Малларме и нежнейшим Верленом (потом ее представили самому Равелю, который даже поцеловал ей руку и заметил, что Белое и Черное в природе неразделимы, a «mademoiselle» удалось проиллюстрировать этот мистико-философский постулат посредством восхитительной пластики). Большинство присутствовавших все же были заняты непосредственно ужином, разговорами об изменчивой парижской погоде («Будто в Петербурге она отличается постоянством», — подумалось Ксении) и светскими сплетнями. По мере того как горячительное на столах убывало, языки приглашенных все более развязывались.
Заговорили о военной мощи Антанты, кто-то «по секрету» сообщил, что господин Пуанкаре в скором будущем собирается с визитом к своему Августейшему союзнику и другу Императору Nicolai Alexandrovitch, затем и вовсе увлеклись обсуждением женских достоинств… Ксении стало бы, вероятно, совсем скучно, если бы наконец не подали десерт, которым увлеклась и она. Сладкое было одной из немногих ее слабостей. Кажется, сам глава Французской Академии искусств провозгласил тост за взаимообогащение двух великих культур и за блестящий русский балет — оглушительный залп пробок, брызжущая пена шампанского напоминали гостям строки из «Онегина* о «вине кометы». Ксения с музыкальным звоном коснулась своим фужером бокала стоявшей рядом дамы, пригубила искрометное вино и только тут заметила, что важная француженка жаждет знакомства. Это была madame в возрасте бальзаковской героини, поражавшая блеском дорогих украшений, свисавших с нее, как гирлянды с рождественской елки. Уж на что Ксения была далека от страсти к драгоценностям, часто скрывающим истинную сущность их обладательниц, и то не могла оторвать взгляда от колье, усыпанного сверкающими в свете канделябров бриллиантами, с одним крупным солитером[78], равно как и от уникальных серег незнакомки. Дама поймала на себе взгляд юной звезды и, покровительственно улыбаясь, уверенно приблизилась к той: