Работа над заказами, посещение выставок новейшего искусства, периодические загулы, начинавшиеся шикарными банкетами в «Вене» по случаю успеха очередного модного вернисажа и заканчивавшиеся порой, через несколько дней безумия, в каком-нибудь окраинном трактире за тарелкой копеечных щей, неуемные мечты, фантастические проекты, изучение всевозможных оккультных и мистических трактатов, созданных человечеством за свою долгую историю, — так пролетели для Звонцова три года. Арсений все это время писал картины для княжеского особняка: сил это забирало много, подготовку и поступление в Академию пришлось отложить на неопределенный срок, хотя очень не хотелось ставить крест на этих замыслах. Когда «самоварно-ведерная» эпопея приблизилась к своему завершению, Звонцов написал заказчику о готовности коллекции. Вскоре последовал ответ, в котором указывался день приезда клиента и было подтверждено, что расчет будет произведен незамедлительно в соответствии с условиями контракта.
IV
Близилось утро долгожданного дня, когда Арсений должен был привезти Звонцову шестидесятую картину. Чтобы убить время, тот принялся за очередную работу — восстановление утрат, нанесенных в незапамятные времена скульптуре Астарты. Собственно говоря, остался от нее продолговатый камень со следами древней обработки, пока не представляющий почти никакой ценности, но в нем все же угадывалась особа пышнобедрая, как и положено богине страсти и плодородия, однако черты лица и грудь грубый песчаник не сохранил. Звонцов сделал копию безликого подлинника по фотографиям, предоставленным Кричевским. Оставалось только восстановить утраченное, как того требовал канон ушедшей эпохи. Кричевский предупредил реставратора: «Для продажи нам нужен настоящий символ финикийского культа Всемирной Праматери, полный соблазна, а не бесформенная скифская баба». Вячеслав замешал цемент с водой и крупным песком, получился раствор, должный потом превратиться в «песчаник». Затем он набросал эскиз — лик богини, вспомнив образ Гигиеи с картины Климта «Медицина», репродукцию которой видел когда-то в австрийском художественном журнале. Эта Гигиея, забирающая яд у змеи, ласково обвившейся вокруг ее руки, казалась Вячеславу олицетворением порочного начала в женщине. Возрожденный за какие-то минуты лик, полный самодовольства и похоти, вполне подобал Астарте. В позыве тайного сладострастия Вячеслав столь же быстро вылепил груди: каждая была размером с вымя дойной коровы. «Только такие сосцы способны вскормить все человечество!» — заключил он, с удовольствием рассматривая результаты своей работы на расстоянии. Астарта выглядела поистине всемогущей богиней, хотя сама скульптура была высотой не более тринадцати вершков[101] (глазомер профессионала еще никогда не подводил). Звонцов даже почувствовал дрожь в руках, решив, что это от работы, а когда заныли колени, стало понятно, что он слишком разнервничался. Сдерживая неприятное волнение, скульптор открыл окно мансарды: здесь он мог вдохнуть свежего воздуха со взморья и посмотреть на звезды, но сегодня небо над заливом было черным из-за туч. Если бы какой-нибудь астролог и смог его разглядеть, в небесной книге он не прочел бы ничего хорошего.
Он стал собирать инструменты, наскоро вымыл руки, но не удержался, все-таки решил напоследок полюбоваться результатом своей работы: каменная Астарта приковала его взгляд, не отпуская от себя. «Наверное, что-то не доделал. Нужно еще присмотреться, подумать — слишком уж быстро получилось». Вячеслав решил пока к скульптуре больше не притрагиваться, но и убирать не стал.
Сводили Николаевский мост, Нева грозилась выйти из берегов, на западе в небе ходили зловещие зарницы. Когда авто с Арсением остановилось возле подворотни (Звонцов жил под самой крышей трехэтажного дома недавней постройки на Ново-Петергофском проспекте поблизости от синагоги, сразу за Торговой улицей), грянула буря. Именно буря знаменовала собой наступление нового дня. Арсений постучал в дверь мастерской, и этот стук слился с громовыми раскатами. Дождь ожесточенно барабанил по железной крыше мансарды, когда скульптор с художником расстилали на полу большую холстину, а затем начали раскладывать поверх нее и пересчитывать полотна — итог трехлетнего труда. Цикл был единым по замыслу, сюжеты картин казались схожими, но ни одна работа не повторяла другую.