— Что, тать кладбищенский, не смекнул еще, кто к тебе пожаловал?! Не ожидал увидеть таковских гостей? Видишь, сколько покойных душ потревожил? Ну, вор, мы тебе мигом пеньковый галстук повяжем — хоть кого моли, теперь не вывернешься!
Продолжая держать уже дрожащие звонцовские плечи мертвой хваткой, человек в ветхом мундире подбодрил девочку:
— Да ты не робей, крошка, не робей — пора.
И тут это невинное создание, бросив розу на колени Вячеслава Меркурьевича, быстро развязало свою длинную шейную ленту. С проворством палача девчушка свила из нее петлю, накинула на шею ваятелю и стала затягивать. В этот момент Звонцов понял, что сон слишком уж похож на реальность и никто не собирается с ним шутить. Он замотал головой, пытаясь ослабить удавку, захрипел:
— По-ща-ди-ите… Помил-лос-сер… Помилосердствуйте-е-е!..
Откуда-то выскочил мерзостный карлик-тролль, похожий на лесную корягу. Вскарабкавшись на столик прямо напротив поверженного ваятеля и схватив себя руками за горло, злобная тварь выпучила глаза, стала строить рожи и дергаться в конвульсиях, изображая удушение.
Бледно-зеленая «маска» опять приблизилась к самому лицу Звонцова:
— Говори, варнак, чем тебе могила моя помешала?!
Звонцов задыхался:
— Эх… эх… хэ — это кха-кхая могила?
Карлик продолжал паясничать, плясать на столе, повторяя точно эхо: «Могила… могила…ма-а-а-ги-ила!!!»
— Наш-ши, наш-ши могилы, гос-сподин хорош-ший! — зашипела вся толпа, зловеще надвигаясь на своего обидчика, запертого в собственном ателье, а тот уже терял сознание. «Я здесь как в склепе — выхода нет, обложили отовсюду!» Тут как раз двое дюжих молодчиков без лишних слов обрушили на Звонцова град ударов. Не ограничились просто оплеухами — его били смертным боем. Вячеслав Меркурьевич опрокинулся на пол вместе с креслом. Он не помнил, сколько лежал так, а когда очнулся, увидел, что кладбищенская публика кружится вокруг него в бешеном хороводе. Великан в малиновых башмаках демонстрировал ему подробный чертеж продолговатого ящика с проставленными размерами граней и углов, которые для наглядности указывал старинным медным циркулем (этот циркуль был очень дорог мертвецу, имел какое-то особенное значение, иначе он наверняка бы воспользовался любым из инструментов отличной готовальни хозяина). Из надписи, сделанной канцелярским шрифтом XVIII века, Звонцов понял, что перед ним «прожект» предназначенного для него гроба: «Обмерил, нечисть, пока я без памяти валялся…». На смену «гробовщику» подскочила пепельно-серая девица со звонцовской папкой для рисунков и стала один за другим доставать оттуда графические этюды того самого надгробия с Фарфоровского погоста, которое положило начало сомнительной карьере скульптора и «художника» Звонцова. Подсовывая под самый нос вещественные доказательства преступления, девица теперь уже вполне внятно повторяла:
— Memento mori![106]
— Эге! Да тут еще и слепки есть! — заметил кто-то из гостей.
Только теперь Звонцов сообразил, о какой скульптуре идет речь, и из последних сил завопил:
— Все, все расскажу! Все исправлю!
Оправдываясь, он лепетал, на ходу мешая правду с откровенным враньем:
— Я ничего дурного не хотел! Только хотел снять слепки с этого памятника. Только форму — статуя так меня поразила! Я вернуть хотел, но не успел — ее украли, прямо отсюда украли… Я не успел. Работать уехал за границу, а когда вернулся, ее уже не было…
— Кто украл?! — грозно вопросил «долговязый».
— Не знаю я! Ей-Богу не знаю!
Но его больше не хотели слушать. На голову скульптору накинули холщовый мешок. Связанный сопротивляться не мог, а его уже куда-то волокли. «А вдруг они знают, что я подарил скульптуру этой чертовой немке?!» — догадка была безумная, но вполне в духе творящейся фантасмагории. Вячеслав Меркурьевич попытался кричать через холстину: