В какой-то момент Дольской потерял помощника-«грека» из виду. «Пускай его. Здесь он мне, пожалуй, уже не понадобится», — подумал, отдуваясь, Евгений Петрович. Ему было душно и муторно от ладана. Служба тем временем близилась к концу: псаломщик читал благодарственное правило, иерей готовился в алтаре к воскресной проповеди. Теперь воздыхатель сосредоточил все внимание на Ксении: «Сколько она еще собирается здесь время терять?» А девушка никуда не торопилась. Она принялась неспешно обходить храм, задерживаясь у каждой чтимой иконы. Поклонилась чудотворным спискам Благовещения и Параскевы, древнему образу «Милующей» Божьей Матери — надписи она разобрать не могла, но лики были знакомы и дороги. Опустившись на колени перед аналойным Крестом с частицей того самого. Животворящего Голгофского, приложилась к святыне. Разбитый Евгений Петрович волочился за ней как привязанный, силился повторять ее действия, но все у него выходило механически, неестественно. «И зачем я эту греческую родословную выдумал? Если она опять захочет в церковь, только к Юзефовичу. Надо было сразу к нему, а то решил изобразить перед примадонной „носителя“ византийских традиций… Стареешь, Евгений!» Перед уходом Дольской, словно бы вспомнив о чем-то незначительном, но необходимом, сделал княжеский жест. Достал из внутреннего кармана сюртука внушительных размеров пачку купюр и положил рядом с кружкой для пожертвований (в щель толстая пачка не прошла бы). Видевшая это Ксения была озадачена: «Можно ли верить щедрости напоказ?»
Но эта мысль быстро покинула ее — она была так поражена строгой торжественностью византийского литургического пения, акустикой мощных сводов и не совсем привычной утонченной красотой греческой иконописи, что захотелось еще побыть среди такого благолепия. Тем более близилось время проповеди, Ксения же никогда не уходила со службы, не выслушав напутственного пастырского слова, но князь, который уже не мог больше терпеть подобную обстановку, стал мягко уговаривать балерину уйти с ним. При этом он несколько раз извинился и, не смея поднять глаз на свою спутницу, признался, что до сих пор всегда посещал храм один, а ее присутствие настолько волнует его, что совершенно не дает настроиться на молитвенный лад. Ксения растерялась и не знала, как быть, тогда Дольской наконец решил за даму сам: крепко взял ее за руку и буквально вывел из церкви.
— Какие у вас пальцы холодные. Евгений Петрович!
— Со мной всегда так в храме — от избытка чувств! — оправдывался лукавец, не смотря даме в глаза. Он даже достал тонкий платок с готической монограммой и смахнул воображаемую слезу.
На паперти большая группа калек и нищих уже поджидала «благодетеля». Слышались возгласы:
— Евгений Петрович, кормилец ты наш!
— Спаси тя Господь, надежда наша!
— Дай те Бог здоровья на многая лета!
Филантроп не глядя раздал страждущим несколько рублей серебром. Ксения все более удивлялась происходящему и, всегда склонная поверить в искренность чьих-то добрых намерений, теперь смотрела на князя с пониманием.
Она не могла видеть происходившего после: обескураженного священника, который обнаружил среди пожертвований тугую пачку аккуратно нарезанной газетной бумаги, обложенную с двух сторон «синенькими»[116] (князь-то «подсунул» Богу нехитрый муляж). Не видела она, увы, и того, как к самой паперти тихо подъехал извозчик и вышедший из экипажа щеголевато одетый юноша быстро рассчитался с «убогой» массовкой новенькими десятирублевыми купюрами и так же бесшумно уехал, даже не перекрестившись на храм. В авто «начинающий живописец» предпринял решающее наступление:
— Послушайте, мадемуазель, я хотел бы просить вас об одном одолжении. Это, конечно, дерзость, и вы, возможно, откажете… В общем, я поражен вашей красотой и давно хотел сказать… Вы как чистый, незапятнанный лист… Любой художник мечтал бы творить на таком листе.
Ксения насторожилась.
— Осмеливаюсь просить написать с вас портрет. Смиренно жду вашего согласия.