— Нет, — призналась Ксения.
— Тогда, конечно, имеете представление о православном неоромантизме Бердяева?
— И опять нет. У меня не хватает времени на философские сочинения да и современным философам, признаться, мало доверяю — все эти «нео» меня отпугивают. А вы читали «Мою жизнь во Христе» батюшки Иоанна Кронштадтского?
Прагматика Дольского бросало в дрожь от одного упоминания всенародно почитаемого «попа-черносотенца», но он сдержался:
— Не удосужился ознакомиться.
— Ну вот видите! А это действительно то, с чем следовало хотя бы, как вы говорите, ознакомиться. Там дух подлинной Веры! — воспрянула девушка, которой приятно было наставить любителя необогословия, по делиться своим духовным опытом.
— Я бы хотел в совершенстве знать греческий, чтобы в подлиннике читать святых отцов, но — увы! — в классической гимназии первым учеником не был, потом учился на химическом факультете университета, и тоже не блестяще. Вот латынь — другое дело! Частенько открываю «Ars Amandi»[120], наслаждаюсь, а вот языка матери, к своему стыду, не знаю… — притворно посетовал хитрый Евгений Петрович.
— Мне тоже жаль, что я не знаю греческого. В хореографическом училище учат совсем другому, — заметила Ксения не без грусти. — Давайте уж лучше о живописи поговорим — любопытство разбирает, как вы собираетесь меня писать?
Князь оживился:
— Что значит «как»? Вот здесь поставим мольберт. Вы будете тут, можно сказать, отдыхать в кресле, если хотите, прямо в этом платье — оно необычайно вам к лицу! — и этих замечательных бусах. Кстати, какой это камень, не черный ли жемчуг Бенгальского залива?
— Это обыкновенный янтарь Балтийского моря.
— Да? — Князь был обескуражен («Прима Императорского балета носит бижутерию!»). — Так вот. Я буду вас писать как вы есть — ваш образ не требует прикрас. Можно, конечно, повесить сзади какую-нибудь драпировку, но в этом я тоже не вижу необходимости: вот именно так и напишу на фоне книг и антиков. По-моему. великолепно?
Ксения произнесла только:
— Вы художник — вам виднее.
После этого последовала долгая пауза: будущая модель и «автор» воображали творческий процесс. Тут подоспел нагловатый Сержик с дымящимся кофейником, двумя маленькими чашечками и стаканами холодной воды на никелированном металлическом подносе — по последней европейской моде.
Гостья внимательным взглядом обвела мастерскую, словно бы что-то искала, затем перекрестилась и, сделав первый глоток, на мгновение блаженно зажмурилась: кофе, действительно, оказался отменный, крепчайший и с кардамоном. Евгений Петрович тотчас посоветовал:
— Ну, что я говорил? Пейте без сахара и сразу запивайте водой. Эффект удивительный — контраст горячего и холодного обостряет вкус. Я только так и пью.
Крепким, приятно горчащим напитком наслаждались поначалу молча. Художник нарушил это молчание первым:
— Я очень рад, что мне удалось уговорить вас позировать. Только, дражайшая мадемуазель Ксения, от вас потребуется чуточку терпения: чтобы результат оправдал ожидания, я буду работать долго. Вы ведь не возражаете?
Ксения поставила на стол пустую чашку:
— Пока не возражаю, а там видно будет…
После того как княжеский мотор благополучно доставил балерину домой, в окне ее спальни зажглась и долго еще сияла лампада. С молитвой «Скоропослушнице» на устах Ксения уснула.
IV
До конца срока, определенного пресловутым господином Смолокуровым, оставалось полтора дня. «Конечно, замечательно, что я уговорил Арсения, — рассуждал скульптор, — но ведь это даже не полдела, все вилами на воде писано. Пойдет ли заказчик на такие условия, станет ли ждать Бог знает сколько времени? Непременно нужно попробовать хоть как-то его задобрить, хоть какие-то отступные предложить! Времени-то совсем мало, а что делать? Собрать денег по знакомым, сколько дадут, сколько успею. Действуй, действуй, Вячеслав!» Звонцов бегал, колесил по Петербургу, собирая по всем близким знакомым и дальним родственникам, тревожа всех, кто, по его мнению, не отказал бы, вошел бы в деликатное положение. Сочувствующих оказалось немало, готовых на пожертвование и даже на одолжение — единицы. За все про все до вечера набралось двести пятьдесят рублей. Вячеслав Меркурьевич не стал, однако, рвать на себе волосы, хотя следующий день был для него сплошным унижением. Сначала пришлось прибегнуть к помощи старика Кричевского. Узнав о случившемся, галерейщик долго ахал и охал, попрекал Звонцова за погибшие копии, сетовал о несчастной участи, преследующей его, как весь род Моисеев, сравнивая себя со страдальцем Агасфером. Наконец Звонцову удалось выпросить у старика сто рублей под сумасшедший процент. Последний визит был для скульптора самым мучительным: «Может быть, у Арсения все же есть хоть что-то, может быть, он даст?!»