VIII
Ксения вошла в церковь как раз перед тем, как строгий псаломщик в черном до пола подряснике завершил чтение шестого часа (служба здесь длилась почти непрерывно, как в монастыре). Он удалился в алтарь, торжественно неся перед собой старинный канонник. «Может быть, по нему вели службу еще до Петра Великого. Еще не было этого храма и самого Петербурга, а эта книга уже была. Она дошла до нас через века, как доходит молитва святых и предков, которые давно уже в мире ином, и не прерывается связь времен. Разве можно постичь умом величие подлинного таинства, а ведь оно вершится прямо у нас на глазах!» — в который раз изумилась Ксения. В полумраке, при свете одних только свечей и лампад, среди множества потемневших от древности образов, которыми здесь были завешаны все стены, она отыскала по памяти чтимый образ Тихвинской Божией Матери. Девушка не могла сразу не узнать его: столько искренних, отроческих просьб о помощи в заботах учения было произнесено перед ним двумя задушевными подругами, ученицей балетной школы и питомицей Института благородных девиц. Она тут же на одном дыхании прочла «Взбранной Воеводе…»[125]. Ксении показалось, что в строгом взыскующем Лике Богородицы на мгновение проявились мягкие, теплые материнские черты, словно и Она узнала в молодой балерине Светозаровой вчерашнюю девочку, вымолившую когда-то у Чудотворной мудрого духовника, который теперь лежит на одре болезни. А балерина ни на минуту не забывала о «недугующем» схимонахе Михаиле. Ей нужно было срочно найти священника, чтобы тот успел до вечерни отслужить акафист Тихвинскому образу с молебном о скорейшем выздоровлении старца. Сначала строгий единоверческий батюшка был недоволен — ко времени ли треба? — но, когда узнал причину и увидел, что на глазах у просящей помощи прихожанки вот-вот появятся слезы, велел поставить аналой перед киотом с Чудотворной. Не столь уж много народу было в храме в этот час, и те, кто присутствовал при молебствии, послушно подхватывали за отцом настоятелем каждый следующий икос[126] :
— Новый источник чудес в стране северной явися икона Твоя Тихвинская, Пресвятая Владычице, независтно точащий изцеления всем притекающим с верою: слепии бо прозирают, немии богоглаголеви бывают, глусии слышат, разслабленнии возстают, бесноватии от уз демонских свобождаются… — возглашал пастырь.
Хор согласно славил Богородицу, а Ксения представляла себе мучимого недугом тихвинского схимонаха и пела особенно старательно, вкладывая в священные слова просьбу сердца и сама проникаясь вековечным духом акафиста:
Вспоминала она и свою крестовую сестру, убежденная в том, что возносимая за тысячу верст от нее молитва чудесным образом укрепляет веру задушевной подруги в истинность выбранного ею тернистого пути к высотам благочестия, а быть может — на все Божья воля! — и святости. Сам настоятель почувствовал вдруг, какой молитвенный порыв охватил эту по-детски верующую молодую госпожу, стоящую вокруг паству — усердных прихожан, лица которых он видел в Николаевском храме изо дня в день, открыл высокий киот, как в большой праздник, и первым приложился к чеканной драгоценной ризе, застыв в благоговении перед чудотворной святыней предков. Как можно было не последовать его примеру? Никто не остался безучастен, каждый исполнил свой христианский долг, утолил духовную жажду. После молебна Ксения заказала ежедневное «сугубое» поминовение «болящего» за проскомидией[127]. Она хотела еще рассказать батюшке о своем знакомстве с художником, чтобы тот вразумил ее, следовало ли давать согласие на портретирование, и если «да», то благословил бы ее, но, к сожалению, она не знала священника и все-таки не решилась ему открыться. Ксения понимала, что с ее стороны это слабость, что она, наверное, впадает в соблазн, а поделать с собой ничего не могла. На душе от этого было муторно, но решение пришло вдруг само: «Подойду к Николаю Угоднику — исповедуюсь ему, а уж он все услышит, поймет, укрепит и наставит!» Перед древним «Николой в житии» аршина[128] в полтора высотой под округлой затейливой работы сенью теплилось несколько разноцветных лампад в серебре, освещавших сам центральный образ многомудрого угодника Божия. Он был написан как и требовал канон: с огромным открытым лбом, седые волосы и борода обрамляли аскетический лик, пронзительный взор указывал на неусыпное вечное бдение Святителя. На полях же иконы в живописных миниатюрах, как в любимых Ксенией с детства «Минеях», была запечатлена вся земная жизнь великого угодника от мига рождения до последнего вздоха, и обретение его мироточивых мощей.
126
Часть акафиста, в которой идет восхваление святого и каждая новая строка начинается словом «Радуйся».