— Не знаю. Oн называет твое имя, говорит, из ваших краев, — ответил нелюбопытный слуга, которого больше занимал взмыленный копь, чем незнакомец, прибывший из страны его господина.
Молодой человек нетерпеливо вошел в единственное освещенное во всем доме помещение. Это была довольно просторная комната со стенами из сбитых в землю длинных кольев, которые были скреплены сплетенными прутьями и оштукатурены глиной. Потолок куполообразно поднимался вверх, оставляя в середине дыру наподобие ердика[47], откуда выходил скапливающийся здесь дым. Окон не было, их заменяла узкая дверца, скупо впускавшая днем солнечные лучи. Но, сказать по правде, комната вовсе не нуждалась в дневном свете: на полу было свалено несколько бревен, сведенные концы которых горели весь день, распространяя вокруг свет, тепло и удушливый дым. По ночам тоже обходились без свечи.
Присев у огня, приезжий грелся. Хоть и стояла ранняя весна, погода была очень холодная.
При виде хозяина гость встал и почтительно поклонился.
— Ты из каких мест? — спросил у него хозяин.
— Твой слуга из Татева, — ответил незнакомец смело и, подойдя ближе, добавил: — Я привез тебе письмо.
При слове Татев сердце хозяина сильно забилось, но он скрыл свое волнение и сказал:
— Дай мне его.
Гость снял с головы огромную меховую шапку, вытащил из подкладки два больших конверта и протянул молодому человеку.
Вокруг огня на полу была разбросана мягкая сухая трава, а на ней расстелены циновки. В стороне вдоль стены тянулась изготовленная из простых некрашеных досок длинная тахта, на которую был накинут персидский ковер и разбросаны подушки, сшитые из пестрых шелковых тканей. Это был единственный уютный уголок во всей комнате, убранный с некоторым вкусом и претензией на роскошь. На стене, над тахтой, также висел персидский ковер. Он был обвешан разного рода оружием, военными и охотничьими принадлежностями. Хозяин дома сел, поджав под себя ноги, на тахту, велел слуге отвести нарочного на конюшню, а сам распечатал одно из писем и принялся читать при свете костра.
Прежде всего он обратил внимание на подписи. Множество имен, возле которых стояло по печати, придавало письму скорее вид петиции. Первой была крупная печать настоятеля Татевского монастыря и одновременно предводителя всей Кафанской епархии архиепископа Нерсеса. Далее шли печати епископов и архимандритов, а после — разных князей, меликов и старост Сюнийского края. Многих молодой человек знал лично, о других только слыхал. Письмо начиналось с благословений и описывало печальную картину этого края, жестокость магометан, насилия ханов, непрекращающееся истребление населения, угоны в плен людей — все это было написано кровью сердца, со слезами и глубокой скорбью.
«Переполнилась чаша терпения, — говорилось в конце письма. — На нашем челе не оставили и следа чести. Наших жен и детей насилуют у нас на глазах, и мы терпим. Монастыри и церкви превращают в хлев для скота, церковные реликвии похищают и вешают собакам на шею — и мы не смеем пикнуть. Детей забирают и продают в рабство — и мы не можем этому помешать… Заработанное нами отбирают, оставляют нас голодными — и мы не можем пожаловаться. Никто не слышит нашего голоса, никто не утирает наших слез. Остались на небе — бог, а на земле — ты, Давид Бек. Последняя мольба изнемогающей родины направлена к тебе. Прислушайся к ней, протяни ей руку! Родина, та, что вскормила тебя и даровала жизнь, ждет твоей помощи. На тебя уповает народ. Твоя могучая десница спасет его. Такова и воля господа нашего Иисуса Христа. Другого пути нет. Мы испробовали все, мы пустили в ход все средства, но не смогли смягчить жестокости насильников. Бремя рабства с каждым днем становится все тяжелее. Ныне народ дал обет — либо разом погибнуть и исчезнуть с лица земли, либо окончательно сбросить иго мусульман. Но ему нужна сильная, опытная рука. Волею провидения то должна быть твоя рука. Люди как один станут под твои знамена, чтобы очистить страну от мусульманской нечисти. Все уже готово — ждем только твоего сигнала. Спеши, Давид Бек, народ и церковь призывают тебя, они желают получить свободу из твоих рук…»
Сильная дрожь пронзила молодого человека, когда он закончил чтение. Сердце тревожно забилось, руки не слушались его. Он сейчас напоминал человека, получившего горестную весть о смерти горячо любимых родителей. Но нынче умирала родина, умирал народ, родным сыном которого он был. В нем проснулись давние воспоминания, уже почти угасшие. Он вспомнил торжественную клятву, которую дал на могиле родителей. Казалось, тени этих несчастных вышли из своей усыпальницы и гневно упрекают его: «Ты — клятвопреступник…» Его охватили невыразимый стыд и ужас, письмо выпало из рук. Долгое время пребывал он в глубоком душевном смятении, словно злодей, внезапно настигнутый укором совести. Что до сего времени связывало его с чужой страной? Что заставило позабыть о муках родины? Этот вопрос возник сразу, как только ему представились печальные картины прошлого.
47
В традиционных армянских домах и церквях, для освещения внутренних помещений, в крыше прорубали одно или несколько отверстий, называемых ердиками. В деревенских жилищах ердик также выполнял функцию дымохода. —