— Ни минуты не сомневаюсь, — ответил князь, — он честнее, чем дозволено человеку.
Немного помолчав, Баиндур спросил:
— Вот только не знаю, под каким предлогом эти господа присоединятся к нам?..
— Тоже будто бы для паломничества, — ответил спарапет. — Они все армяне, и никому не покажется подозрительным их желание поехать в Эчмиадзин. Не надо забывать, что хотя они и справляют здесь разные должности, но находятся под покровительством Давида и составляют группу его телохранителей. В этом смысле у Бека достаточно оснований взять их с собой. Разумеется, свита должна соответствовать его достоинствам и сану, и сорок человек не много для него.
— Конечно, немного. Да и желающих будет не больше сорока. А ты не знаешь, кому передали должность Бека?
— Арчилу. Он будет временно замещать Давида, — ответил спарапет. — Надо сказать, что за несколько лет своего правления Бек настолько укрепил Грузию, упорядочил ее расстроенные дела, что после него очень легко править страной, лишь бы правители следовали начинаниям Бека. Хотя я убежден, что в его отсутствие все снова перевернется вверх дном.
— А как распорядился Бек насчет своего имущества и деревень? — спросил Баиндур.
— Никак. О своих владениях он вовсе не думает, все бросает и уезжает.
— Хорошо бы продать. Нам могут понадобиться деньги.
— Я уже говорил ему, но он мне ответил: «Военное дело должно войною же питаться».
— И все же вначале понадобятся средства.
— А Бек сказал: «Чтобы начать дело, мне нужно очень немного, хватит того, что у меня есть». И, по-моему, он прав. Продажа земель и владений могла бы вызвать подозрения грузин. Я тоже считаю, что для начала много не понадобится. Александры Македонские, Тамерланы и Чингисханы не возили с собой сокровищ. Они возлагали надежды на свой меч.
— А вдруг мы не найдем в Армении того, что нам обещают письма из Сюника? Тогда дело усложнится и золото может понадобиться.
— Я больше тебя, дорогой Баиндур, привык подвергать сомнению неожиданные улыбки судьбы, — сказал Мхитар спарапет, — но если даже сюнийцы и не подготовились, я уверен, нашему делу успех обеспечен. Ты же сам сказал, что в сердцах армян не угас огонь, он лишь померк в неблагоприятных условиях — достаточно малейшего ветерка, и из искры возгорится пламя… Это твои слова. Воспламенить, раздуть священный огонь любви к родине мы сможем. Это и есть успешное начало, а дальнейшее в руках божьих. Я так же верю в звезду Армении, как и в то, что есть на небе праведный судья, который, наконец, услышит голос отверженного народа и поможет ему избавиться от поработителей.
Они еще долго обсуждали и обдумывали планы, пока не заметили с удивленном, что ранние лучи солнца уже пробиваются сквозь узкие окна. Только тогда они поняли, что просидели всю ночь до утра.
XV[71]
В последние дни, крайне занятый приготовлениями к отъезду, Давид Бек почти забыл о той, что была дороже и ближе всех на свете. Он забыл о прекрасной Тамар. Мысли об освобождении родины так сильно овладели его умом и сердцем, что он впал в какое-то восторженно-мечтательное состояние, доходящее до самозабвения. И все, что не имело прямого отношения к захватившей его идее, отступило на задний план.
Однажды ночью, когда все необходимые распоряжения были уже отданы, Давид сидел в спальне и писал своему другу Степаносу. Агаси в дорожном платье ждал в приемной Бека, чтобы тотчас же отправиться в путь. Во дворе беспокойно переминался с ноги на ногу оседланный конь.
Давид сообщал в письме день и час, когда покинет Грузию и поедет на родину. Перечислял имена храбрецов, собирающихся ехать с ним. Он давал подробные указания о мерах предосторожности, которые следовало принять при встрече с ним, чтобы его появление в Сюнике оставалось на первых порах совершенной тайной… Назначал место, где они встретятся только со Степаносом для того, чтобы обсудить первые шаги восстания… И день, когда будет ждать его в условленном месте. Закончил он письмо извинением, что не отвечает на петицию епископов, духовных предводителей, меликов, старост и прочих именитых людей Сюнийского края главным образом потому, что среди такого множества людей оставить что-либо в тайне было бы невозможно.
Когда он запечатывал письмо, руки его вдруг задрожали и лицо побледнело как полотно. Только теперь он вспомнил о прекрасной Тамар. Это послание должно было разлучить их и, быть может, навсегда. Им вдруг овладело ужасное смятение, будто на него внезапно обрушился удар страшной силы. Он увидел полные слез глаза любимой, услышал ее умоляющий голос: «Куда ты уезжаешь?.. Почему оставляешь меня? Разве в этом мы поклялись друг другу? Разве такой был у нас уговор?»