ДБ: Вы хороший друг, всегда готовы подставить плечо? или вы необязательный и легкомысленный?
АМ: Боюсь, что у меня очень мало друзей, но думаю, что могу положиться на них всех, а они могут положиться на меня. У меня нет прихлебателей, и я могу быть очень агрессивным к людям, про которых мне сразу понятно, что они не с тем связались. В общем, если я стал твоим другом, это на всю жизнь. И я сделаю для друзей что угодно, но у меня нет приятелей, которые меня используют и так и сяк, если я их об этом не попросил! (Смеется.)
ДБ: Вы радуетесь, что захватили власть в Givenchy?
АМ: И да, и нет. Как я это вижу, я спасаю тонущий корабль — и дело не в Джоне Гальяно, а в самой организации. Они, кажется, сами толком не знают, куда идти, и в конечном счете их сила должна быть в крутой одежде, а не в великом имени.
ДБ: Вы уже определились с тем, в каком направлении они должны развиваться?
АМ: Да.
ДБ: И ваша идея вас воодушевляет?
АМ: Да, потому что моя концепция вдохновлена одним человеком из сферы моды, которого я очень уважаю. Модному дому с их репутацией нужны определенные вещи, и, боюсь, это не маккуиновские «бамстеры».
ДБ: Последний вопрос. Найдется ли у вас время сделать мне одежду для тура следующего года? (Смеется.)
АМ: Найдется. Нам надо встретиться. На этот раз я хочу вас увидеть. (Смеется.)
ДБ: Занесем это в протокол… вы попадаете на церемонию VH1 Fashion Awards? Не припомню…
АМ: Когда это будет?
ДБ: 24 октября или около того…
АМ: У меня показ 22-го.
ДБ: Так что вы, наверное, не успеете. А то знаете, я там появлюсь в пальто с британским флагом. Потому что есть миллионы людей, которые заслужили увидеть его.
АМ: Вам нужно сказать: «Это сделал Маккуин!» (Смеется.)
ДБ: Гейл тоже выгуляет все свои наряды.
АМ: О, она замечательная!
ДБ: Она очень хорошо их носит.
АМ: Я буду очень рад снова сделать вам костюмы для тура.
ДБ: О, это прекрасно. Жду не дождусь, чтобы меня обмерили как следует!
АМ: Да, конечно. Но мне нужно вас увидеть. Я не хочу измерять ваши запястья по телефону, я уверен, что вы привираете и о своих запястьях! (Смеется.)
ДБ: Вовсе нет…
АМ: А то знаете, некоторые врут про длину! (Смеется.)
ДБ: Я просто сказал, что никогда не совру про длину внутреннего шва брюк.
АМ: А внутри брюк вы как предпочитаете — налево или направо? (Смеется.)
ДБ: И так, и так!
АМ: Ну да, конечно.
ДБ: Нет. Да. Ну, может быть.
Звезда возвращается на Землю
Мик Браун. 14 декабря 1996, «Telegraph Magazine» (Великобритания)
В этом интервью для воскресного приложения к газете Daily Telegraph Мик Браун затрагивает все основные моменты в своем кратком обзоре карьеры Боуи.
Да, Браун указывает неверный год, говоря о заявлении «Я гей», но это можно ему простить за высокое в целом качество материала и за интересную личную историю, которую он рассказывает в начале статьи, — о том, как тень суперзвезды падает на жизнь обычного человека.
Примечание: Вместо «Рудольф Шварцкерглер» следует читать «Рудольф Шварцкоглер».
На протяжении всех 70-х годов у Боуи не было фэнов. У него были приверженцы, ученики, одержимые фанатики; тинейджеры и люди за двадцать, которые покупали каждую его пластинку, следили за каждым его движением, копировали его одежду, его прически — высоко зачесанная пылающая купина Зигги Стардаста, челка соул-боя с обложки Young Americans, — его манеру.
Для моего университетского друга Тони Дэвид Боуи был кумиром. В конце 60-х, еще до того, как Боуи узнали во всем мире, Тони даже встречался с ним раз или два. Боуи тогда жил на окраине Лондона, в Бекенхэме — начинающий поп-певец, увлекавшийся пантомимой, театром кабуки, изобразительными искусствами и основавший Бекенхэмскую художественную лабораторию. Несколько раз Тони бывал у Боуи в гостях — выкурить косячок-другой и поговорить.
Это было еще до того, как Боуи записал The Man Who Sold The World — альбом, который создал ему репутацию. The Man Who Sold The World был примечателен по двум причинам: обложка, на которой Боуи раскинулся на кушетке, одетый в премиленькое шелковое платье — первое проявление сексуальной двусмысленности, которая станет его фирменным приемом; и тексты песен, в которых открыто говорилось о тонкой грани между психическим здоровьем и безумием — в семье Боуи были шизофреники — и о том, что Боуи «предпочтет остаться здесь с этими безумцами / Потому что меня вполне устраивает, что они так же здоровы, как я» («would rather stay here with all the madmen/For I’m quite content they’re all as sane as me»[88]).