Интересно и само название брата и сестры, отличающееся в украинской и белорусской традиции от общераспространенного Ивана и Марьи. Весьма вероятно, что имена Карпович-Карповна или Карпянка указывают нам на Карпатские горы, на тот ареал, где зародилось данное предание. В последнем варианте речь идет о Краковиче и Краковне, которые В. В. Иванов и В. Н. Топоров считают исходным: «ср. Карпович — Кракович как указание на происхождение сестры и брата в связи с разобранным выше именем Крак»[351]. Однако и это имя указывает нам на тот же географический регион, поскольку, по свидетельству арабских средневековых географов, Карпаты назывались также «краковскими горами»[352]. С другой стороны, гора Вавель, на которой Крак построил свой замок, связывается этими лингвистами с названием Вольны.
Данная локализация подкрепляется рассмотрением встречающгося в русском героическом эпосе мотива предотвращенного инцеста. Союз или, по крайней мере, попытка такого союза между братом и сестрой встречается в былинах весьма редко, и чуть ли не единственным примером этого может служить былина «Михайло Казарин». Сюжет ее достаточно прост: выезжающий в поле богатырь наталкивается на полонивших русскую девушку трех татар, убивает захватчиков и уже собирается овладеть спасенной им девушкой, как вдруг выясняется, что она приходится ему родной сестрой. Интерес для нас представляет упомянутое в былине место рождения главных персонажей былины:
Поскольку сам главный герой, согласно тексту былины, лишь недавно приехал в Киев «из Волынца-города из Гали-чья» да и его родная сестра была похищена татарами, судя по всему, незадолго до описываемых событий, мотив неузнавания Михайлом Казарином собственной взрослой сестры выглядит довольно странно и, весьма вероятно, скрывает факт состоявшегося инцеста. Однако для нас в данном случае оказывается гораздо важнее географическая привязанность брата и сестры к Галицко-Волынской земле. Данная территория хоть и подвергалась опустошительным набегам кочевников, однако явно в меньшей степени по сравнению с более окраинными по отношению к степи русскими княжествами. Соответственно, мотив брата, не узнающего свою родную сестру, спасенную им из татарского плена, скорее должен был возникнуть применительно к этим окраинным землям. В свете этого тот факт, что как купальские песни, так и данная былина независимо друг от друга привязывают мотив инцеста, пусть даже не совершенного, согласно последующей моральной цензуре, именно к Карпато-Волынскому региону, указывает на устойчивое представление о том, что брачный союз брата и сестры относился в первую очередь к данной восточнославянской территории. Поскольку в эпоху Киевской Руси отсутствуют даже малейшие фактические основания для складывания подобной традиции, единственным периодом, когда эти представления могли зародиться в указанном регионе, остается упоминаемое арабскими писателями первое славянское царство волынян.
Инцест в славянской традиции
В пользу этого свидетельствуют и приведенные выше индоевропейские параллели, в результате чего мотив инцеста между братом и сестрой в отечественном фольклоре получает достаточно четкую как мифологическую, так и территориально-хронологическую привязку. Аналогичный русской былине сюжет нам встречается и в героическом эпосе южных славян, у которых есть различные песни на тему «Королевич Марко находит свою сестру»[354]. Безусловно, южнославянский Марко больше соответствует русским богатырям Илье Муромцу или Святогору, чем былинному Владимиру Красно Солнышко, однако здесь мы должны принять во внимание, что в условиях турецкого ига, когда окончательно формировался эпос южных славян, славянский правитель-носитель верховной власти там попросту не мог фигурировать. Сам Марко вынужден служить турецкому султану, что не мешает ему бороться с поработителями родной земли. Тем не менее сам факт присоединения сюжета об инцесте с родной сестрой (гораздо более древнего, чем эпоха сложения эпического образа Марко) к представителю славянской королевской династии, пусть даже и вынужденного повиноваться иноплеменному правителю, достаточно показателен и может рассматриваться как еще одно косвенное свидетельство воспоминания об этом изначальном факте у представителей южной части славянства.
Б. Н. Путилов, проанализировав как два этих эпических сюжета, так и различные баллады об инцесте (совершившегося или предотвращенного), встречающиеся в фольклоре практически всех славянских народов, пришел к следующему выводу: «Во всех случаях на героях нет вины за содеянное. Все сюжеты этой группы строятся на мотиве непреднамеренного инцеста. Встреча брата и сестры, не узнавших вначале друг друга, обусловлена роковым стечением обстоятельств, цепью случайностей. Исходная ситуация всех сюжетов — вынужденная разлука, которая происходит обычно в раннем детстве: обоих детей (либо одного из них) похищают татары или турки. Такую мотивировку для фольклора надо признать сравнительно поздней. Есть основания предполагать, что в более ранней народно-поэтической традиции имело место намеренное разлучение детей их родственниками. <…> Для нас не вызывает сомнений, что в ранней традиции, с которой непосредственно связаны наши баллады, сестра — «суженая» брата, она предназначена ему с рождения, брак с ней — удел героя. Таким образом, не случайность, а непреодолимая сила предуказанности событий определяла движение сюжета»[355]. Однако и намеренное разлучение брата и сестры их старшими родственниками, пытающимися предотвратить предназначенный им инцест, — это также сравнительно поздняя переработка сюжета.
О наличии устойчивых брачных отношений между братом и сестрой, причем уже в княжеской среде, свидетельствует и русская сказка «Князь Данило Говорило», которая содержит ряд аналогичных мифу об Иване и Марье мотивов. Согласно сказке, у старушки-княгини были сын и дочь. Ведьма позавидовала им и пришла к их матери с такими словами: «Кумушка-голубушка! Вот тебе перстенек, надень его на пальчик твоему сынку, с ним он будет и богат и тороват, только бы не снимал и женился на той девице, которой мое колечко будет по ручке!» Старушка поверила, обрадовалась и, умирая, наказала сыну взять за себя жену, которой перстень годится». Сын вырос, упорно искал по кольцу свою суженую и, так и не найдя, вернулся домой. Видя, что брат кручинится, сестра спросила его о причине и немало удивилась, услышав его рассказ. Заинтересовавшись загадочным предметом, сестра захотела померять перстенек. «Вздела на пальчик — колечко обвилось, засияло, пришлось по руке, как для пей нарочно вылито. «Ах, сестра, ты моя суженая, ты мне будешь жена!» — «Что ты, брат! Вспомни бога, вспомни грех, женятся ли на сестрах?» Но брат не слушал, плясал от радости и велел собираться к венцу». Сестра стала горько плакать, и проходившие мимо старушки посоветовали ей сделать четыре куколки, рассадить их по углам, под венец с братом идти, а в светлицу не торопиться. «Брат с сестрой обвенчался, пошел в светлицу и говорит: «Сестра Катерина, иди на перины!» Она отвечает: «Сейчас, братец, сережки сниму». А куколки в четырех углах закуковали:
351
354
355