Этимологически слав, svoboda соотносится с тем же индоевропейским корнем suobh-, для которого восстанавливается значение «свободный, принадлежащий к своему народу».
В этом смысле слав, svoboda, др. русск. свобода соотносимо с др. русск. людинъ — «свободный человек» (в частности, в Русской Правде)»[471]. С учетом того, какое исключительное значение играла свобода в последующей истории всех славянских народов, с какой отвагой ее отстаивали наши далекие предки, в качестве весьма правдоподобной гипотезы можно принять предположение, что первоначально славяне называли себя свободными людьми.
В этом отношении если не этимологической, то, во всяком случае, семантической параллелью в рамках индоевропейской семьи народов оказывается самоназвание германского племени франков, буквально «свободные». Этимологической же параллелью этого реконструируемого первого самоназвания славян оказываются (если приведенная гипотеза соответствует действительности) германское племя швабов (лат. suevi), название которых образовано от того же самого индоевропейского корня и обозначает «своего», «родственника», а также древнерусское название шведов — свей, др. — швъд. svear, sviar, мн.ч., корень которого родственен др.-в. нем. gi-swio — «свояк», т. е. первоначально «свои», «свой народ». Однако первоначально в понятие свободы нашими предками вкладывался несколько иной смысл, на который в свое время с некоторой излишней категоричностью указывал О. Н. Трубачев: «Таким образом, этимологически первоначально для слав, svoboda означало: «совокупность (вместе живущих) родичей, своих». <…> Ясно одно: значите «свобода», возобладавшее в слав, svoboda, является вторичным. Об этом говорят прозрачная этимология слова и остатки старого значения: др. русск. свобода — «поселок, селение, слобода», русск. слобода, др. польск. sloboda — «небольшой поселок, поселение крестьян»…»[472] Возможно, более оправданнее было бы говорить не о противопоставлении, а о взаимодополнении двух значений интересующего нас термина: по-настоящему свободным человек может быть, лишь живя среди своих, близких ему по крови и духу людей, в своей общине. Рассмотренная гипотеза современных специалистов заставляет нас вспомнить одну из этимологий уже самого названия славяне, предложенную в начале XX в. финским лингвистом Й. Микколой. Исследователь сблизил интересующий нас термин с др. греч. (дорийским) λαΓοζ — «народ» и кельт, sluagos из др. ирл. sluag — «община» и на основании данного сравнения предположил, что первоначально славяне обозначали «люди одного племени, сородичи». Впоследствии близких взглядов придерживался и польский лингвист Ян Отрембовский, считавший, что славяне изначально значили «родственники, принадлежащие к одной домашней общине», «соплеменники, свои люди, члены одной общины». В пользу этих гипотез говорит и сделанные О. Н. Трубачевым наблюдения по праславянскому словообразованию. Проанализировав интересующий нас термин не изолированно, а в контексте других подобным образом образованных славянских терминов, ученый пришел к выводу, что суффикс — анинъ в русском языке указывает не на принадлежность к месту или территории, а на связь с сословием, группой людей, предприятием, занятием, характерным действием. Немаловажный интерес представляет и другой сделанный этим лингвистом вывод, касающийся на сей раз не самоназвания славян, а обозначения в их языке человека как такового: «Толкование сеlо-vекъ = «сын рода» полностью оправдывается нашими знаниями общественного строя древних славян…»[473] С учетом изученных выше мифологических представлений наших предков мы можем уточнить этот вывод в плане того, что слово человек у славян означало не просто «сын рода», а «сын божественного солнечного рода». Именно через включенность в род, восходящий своими корнями к языческому богу солнца, человек только и становился человеком в подлинном смысле этого слова. В этой системе ценностей человек оказывался таковым только в силу того, что он являлся представителем, неразрывной частью божественного рода, его живым воплощением в период своей жизни. Говоря другими словами, здесь вновь действовал закон отѣника, объединявшего в единое целое божественного отца и его смертного сына. Понятно, что лишенный своего рода-племени либо забывший о нем в принципе не мог считаться человеком в подобной системе координат. Об этом спустя тысячелетия продолжают красноречиво свидетельствовать данные современного русского языка, где слову благородный противостоят такие понятия, как урод, выродок, безродный, однозначно определяющие диаметрально возможные состояния человека именно по принципу его причастности либо непричастности к своему роду или, если брать шире, всему народу. Чрезвычайно развитое родовое сознание мы встречаем не только в княжеской среде, что вполне естественно, но и в среде простых новгородцев, несмотря на то, что жизнь в условиях крупного торгового города, каким был Новгород, подразумевала гораздо более быстрое размывание родовых устоев, чем жизнь в аристократической или крестьянской среде. Тем не менее в былине о Садко ее создатели, явно выражая точку зрения основной массы рядовых горожан, прямо противопоставляют родовую мораль морали купеческой верхушки:
О силе данного мирочувствования говорит и то, что вплоть до сравнительно недавнего времени одним из наиболее уничижительных характеристик человека на Руси было — «Иван, родства не помнящий». При этом родовая мораль предполагала не только знание человеком своих непосредственных родителей, их родителей и т. д., но и первопредка своего рода, исходную точку бытия как всего рода, так и принадлежащего к нему человека.
То, что мы знаем о древнейшей истории славян, способно объяснить нам причины возникновения подобного самоназвания: гранича на востоке с воинственными ираноязычными кочевниками, а на западе — с не менее воинственными германцами, праславянские племена научились достаточно рано ценить свою свободу, противопоставляя ее рабству, которое грозило им в случае поражения от их свирепых соседей. Понятие свободы и независимости как единственно приемлемого для славян состояния нам встретится далее в приводимом свидетельстве о наших далеких предках Менандра, причем, что особенно важно, данная констатация будет сделана самими славянами в контексте дальнейшего развития представлений, вытекающих из солнечного мифа. О том, какой глубокий след в мирочувствовании нашего народа оставило его неуклонное стремление к свободе, свидетельствуют и другие древние источники. Повествуя о войне со Святославом в X в., византийский писатель Лев Диакон отмечает весьма необычный, на его взгляд, обычай русов-язычников: «О тавроскифах (русах. — М. С.) рассказывают еще и то, что они вплоть до нынешних времен никогда не сдаются врагам даже побежденные, — когда нет уже надежды на спасение, они пронзают себе мечами внутренности и таким образом сами себя убивают.