В 90-е годы ушедшего столетия попытку идентификации «Приората Сиона» с этом контексте предпринял (ныне профессор МГУ) А.Г. Дугин в своей работе «Крестовый поход Солнца», впервые опубликованной в альманахе «Милый ангел» (1996)[238]. Дугин сделал попытку классификации различных эзотерических организаций в связи с тем, что он сам называл «метафизическими основами политических идеологий». Так или иначе, позиция любой религиозной, эзотерической и т. д. организации, равно как и вся мировая политика, связаны прежде всего с геополитикой, а последняя — с фундаментальным мифом о возникновении мира, лежащим в основании той или иной цивилизации. Согласно выводам, сделанным тогда Дугиным (сегодня его выводы более сложны и разветвлены), так называемые «мифы о возникновении Вселенной» делятся на две «основополагающие категории — на мифы о творении и мифы о проявлении»[239]. «Традиции, утверждающие в начале всего факт творения, называются "креационистскими", от латинского слова creare, т. е. создавать, творить. Креационистская доктрина в самом общем виде усматривает в истоке вселенной определённый и единовременный акт высшего существа или высшего принципа, который из некоторой подручной субстанции (или "из ничего", ex nihilo — как в самой законченной и развитой креационистской доктрине) образует мир, его структуру и существ, его населяющих. <…> Другой основополагающей доктриной о происхождении вселенной является идея проявления. <…> Сущность "манифестационизма" заключается в том, что это мировоззрение рассматривает возникновение вселенной как обнаружение определённых аспектов Бога, принципа, первоначала как особую возможность существования божественного мира через самооткровение и самообнаружение. Манифестационизм принципиально отказывается рассматривать появление мира как одноразовое событие и как акт создания какой-то одной сущностью принципиально другой вещи, строго отличной от неё самой. Мир в манифестационизме видится как продолжение Бога, как развёртывание его качеств по всем возможным метафизическим направлениям. В манифестаниционизме нет ни Творца, ни творения; нет отдельно Бога и отдельного мира»[240].
Своего рода «полюсом» манифестационизма являются Веды, «полюсом» креационизма — Библия. «Две метафизики» порождают и две принципиально противоположные политико-исторические формы, причем, разумеется, каждая из них имеет свою историю развёртывания. Креационистская («авраамическая») традиция разворачивается от библейской теократии Книги судей к современной либеральной демократии и постмодерну (монархические линии в ней или вторичны, или рассматриваются негативно). Манифестационистская традиция, в свою очередь, — от сакральной монархии (империи) — где цари суть «аватары» божественных начал или прямые потомки богов — до тоталитарных идеологий XX в. Разумеется, библейская теократия и арийские (ведические и авестийские) сакральные монархии суть «высокие» формы того и другого, а современные либерализм и тоталитаризм — «низкие», негативные.
Что касается христианства, то А.Г. Дугин указывает, что здесь всё обстоит значительно сложнее. «Христианство принято относить к "авраамическим" традициям, и, следовательно, оно должно носить креационистский характер»[241]. На это указывает прежде всего принятие христианством Ветхого Завета, его космогонической (ех nihilo) концепции и истории Древнего Израиля как части собственной истории. «Но на самом деле вопрос относительно креационизма христианской традиции является более сложным, — пишет Дугин. — Многие проницательные историки раннего христианства, в частности Ю. Николаев, В. Лосский, О. Г. Флоровский, показали, что процесс становления сугубо православной христианской догматики проходил в жестокой борьбе двух идейных течений. Их можно определить как "иудеохристианство" и "эллинохристианство". <…> Можно сказать, что полемика относительно догмата о Троичности, о христологических дефинициях, о Воплощении, о совмещении во Христе двух природы и двух "воль", о "Теотокос" (Богородице) и т. д. протекала между двумя крайними полюсами христианской доктрины. <…> Собственно говоря, эта борьба была не чем иным, как борьбой манифестационистского и креационистского подходов в рамках одной и той же традиции, стремившейся совместить обе позиции без того, однако, чтобы ясно разграничить сферу их иерархической соподчиненности»[242]. И далее: «Эпоха догматических споров христианской Церкви закончилась принятием никейской редакции Символа Веры, где нашли своё выражение базовые формулы христианской религии, ставшие отныне непоколебимой реакцией ортодоксии. В никейском символе закреплены основные постулаты "эллинской" линии богословия, идущей от апостола Павла, — догмат о Божественности Сына, о его нетварности, об Отечестве Первого Лица Пресвятой Троицы, о нераздельной и неслиянной Троичности Божества, о достаточности крещения для воцерковления и т. д. Но всё же есть в нём и ограниченные компромиссы с иудеохристианской линией — Бог Отец назван также «Творцом», акцентируется человеческая природа Христа ("и вочеловечшася… и страдавша…" и т. д.)». Более того, восприняв в себя Ветхий Завет, христианство унаследовало представление о центральной роли еврейского народа в истории (причём этот «иудеоцентризм» стал, по выражению Алена де Бенуа, «неврозом», оборачиваясь как болезненной юдофилией, так и столь же болезненной юдофобией, вплоть до «антисемитских эксцессов»). Но при этом «манифестационистские» тенденции «эллино-христианства» неотменимо вели к признанию самостоятельной ценности православной «сакральной монархии» (от IV в. до февраля 1917 г.) в противовес ветхозаветному республиканизму (за которым, впрочем, часто скрывалось стремление к восстановлению престола «Царей Июдейских — против всех царств ханаанских»). Более того, у арийских христианских народов Бог — на небе, царь — на земле, а царская семья — царь, царица и наследник — есть прямая проекция Троицы. «Как бы то ни было, в рамках христианского мира, в отличие, к примеру, от исламской цивилизации или иудаизма диаспоры, противостояние креационистского и манифестационистского подходов было драматическим и постоянным процессом, не прекращающимся ни на мгновение. И именно диалектика этого процесса как нельзя лучше объясняет тайную историю двухтысячелетнего христианского мира, историю, привязанную невидимой и яростной борьбой двух непримиримых противников, стремящихся утвердить свою истину через хитросплетение теологических формул, через конвенции исторических и национальных интриг, через войны и заговоры, через культурные диверсии и военные репрессии, через провокации расколов и организации крестовых походов, через мученичество и обман, мужество и прямодушие, через ограниченность масс и гениальность элиты, через грех и святость, через добро и зло…»[243]
238
Наше исследование «меровингской темы» развивалось параллельно, однако автора этих строк тогда интересовали в меньшей степени политические аспекты проблемы, а в большей — сами Меровинги как таковые.
239
Здесь и далее работу А.Г. Дугина мы цитируем по его книге «Конспирология» («Наука о заговорах, секретных обществах и тайной войне» (М., 2005). Зд. — с. 156. Сам Александр Дугин — православный христианин и в данном случае выступает в качестве исследователя истории философии разных политических форм, не претендуя на богословский и вероучительный статус своих исследований. То же самое о себе может сказать и автор этих строк.