Надо купить еды на несколько дней. Бог весть, что ждет их в Сен-Фонтене… Они встают и направляются к продуктовому магазину. Молоденькая кассирша, платиновая блондинка с синим маникюром на квадратно остриженных ногтях, плотная и жизнерадостная, объясняет им, что и здесь, как повсюду, вирус не пощадил население; но Роксанна сразу понимает, что нет никакого сравнения с происходящим в Брюсселе, в Льеже, в больших городах.
– Вам очень повезло, еще сегодня утром доставки не было. И так целых пять дней. В наше время ни в чем нет уверенности. Грузовики приезжают, когда им вздумается, ждут оплаты. Куда, вы сказали, едете?
– В Сен-Фонтен, возле Авланжа.
– Не знаю такого… Но все равно автобусы здесь больше не ходят. Вы поищите кого-нибудь местного с машиной, чтобы отвез вас. Но, надеюсь, у вас есть на что… Потому что и бензин здесь нынче редкость… Я-то не могу вам помочь. У нас и машины больше нет. Но сходите-ка к Деде, он продает телефоны на главной улице.
И они пошли к Деде. Но Деде не желал закрывать свою лавочку. Роксанна предложила внушительную сумму денег; торговец упрямился, и она повысила ставки. Сегодня лучше было ей не перечить. Что себе думает эта деревенщина, что Жюстин Энен[14] явится купить у него товар оптом ровно в семнадцать часов сорок пять минут? У нее ведь загородный дом где-то близ Сине? Или Рошфора?.. Роксанна старалась держать себя в руках. Она выбрала свое коронное шоу: fatal look[15] и гипнотическая улыбка. Но чтобы это сработало, дурень должен был решиться оторвать взгляд от планшета, по которому он непрестанно барабанил пальцами, с тех пор как они вошли. Он так и не поднял глаз. Роксанна играла свой спектакль без публики. Она уже готова была сорваться, как вдруг в лавочке завибрировали низкие Стеллины нотки. И тип поднял взгляд. Она сказала просто: «Пожалуйста». Деде согласился довезти их до Авланжа, но не дальше, мол, не может же он сжечь весь свой бензин, даже на вес золота. Кто его знает, когда еще завезут…
В Авланже Роксанна нашла фермера, который взялся отвезти их в Сен-Фонтен на телеге, запряженной лошадью.
– Но предупреждаю вас, там шутить не любят, никого не впускают. Одну из двух дорог в деревню перекрыли, а другую охраняют ребята с фермы Утенов. Они встретят вас карабинами и здоровенными дубинами. Поймите, им не нужен вирус, и беженцы не нужны… Вы все еще хотите туда ехать?
Роксанна ответила, что да, у нее там дом.
– А! Тогда это меняет дело, если вы здешняя… Как фамилия-то?
– Дюфрей, но фамилия моей матери Дево.
– А, да! Дево… Знавал я когда-то Большую Мод.
– Это была моя прабабушка.
Суровое лицо фермера озаряется широкой улыбкой. Вечно эта старая добрая подозрительность к чужаку и особенно к горожанину. Подозрительность, которая в нынешние времена, надо думать, вполне оправданна. Фермер загружает в телегу дорожную сумку и провизию, они садятся – и в путь, все втроем, неспешным шагом арденнской лошадки. На выезде из деревни Оссонь, напротив фермы Утенов две высокие фигуры стоят, загородив узкую дорогу. Роксанна узнает старика Утена и его сына, Красавчика Джеки, как все его называли. Красавчик Джеки, почти на двадцать пять лет старше, но все тот же, с желтыми лошадиными зубами, подбородком галошей и высоченным лбом, теперь облысевший. Он улыбается и машет руками, что может означать и «Добро пожаловать!», и «Хода нет!» И опасно помахивает охотничьим карабином. Отец стоит неподвижно, устремив на путников недобрый взгляд. Возница останавливает лошадь, немного не доехав до фермеров. Джеки подходит первым. При виде Роксанны улыбка исчезает с его лица, уступив место выражению мучительной озадаченности. Он как будто что-то ищет под своим большим черепом. И вдруг – находит:
– Роксанна!
Джеки бежит к ней, снимает кепчонку и протягивает ей руку. Отец по-прежнему смотрит волком и держится позади.
– Привет, Роксанна! – здоровается Джеки.
– Привет, Джеки, – отвечает Роксанна, от всего сердца стараясь выглядеть такой же обрадованной, как Джеки.
Роксанна машет рукой отцу, который едва отвечает. Но все же подходит ближе.
– Каким ветром? – буркает он.
– Я приехала жить в доме, – отвечает Роксанна твердо.
– А, не нравятся нынче городские-то? Теперича cincîs[16] лучше будут? – фыркает отец.