Если надо допустить, что это нематериальное существо, призрак умершего человека, – что ж, пусть! Коли на то пошло, Роксанна готова разделить с ним свой кров. Только этого «типа» (или эту «женщину», но Роксанна могла поручиться, что призрак мужского пола) попросят жить своей жизнью как можно незаметнее. Пусть сидит тихо, ни во что не вмешивается, как в тот злополучный вечер, когда он «вытолкнул» Роксанну в ночной лес на поиски дочери. Пусть вообще не проявляется, как в тот другой раз, когда что-то, какая-то волна тепла коснулась Роксанны в коридоре у спальни. Пусть не делает ничего из того, что обычно делают привидения, не хлопает дверьми, не задувает свечи, не воет по ночам, всего этого она не потерпит, иначе… Иначе она уйдет. Соберет манатки – и прочь из этой хибары. Она вернется продавать «дурь» в город, туда, откуда никто ее не выживет, туда, где ее оставят в покое.
Роксанна швырнула стакан, и он разбился в камине. Теперь она кипела от злости, стоя посреди комнаты. Он слышал, что она ему говорила, но мог лишь смотреть на ее смятение, не в силах ей помочь. Она была в этом доме, потому что жизнь заставила. Она бежала из опасного места, чтобы защитить свою дочь. Сама она на опасность плевала. Ей было все равно, жить или умереть. Что это за место, полное шума и ярости, о котором она говорила и которое являлось ей в каждом сне? Город, ставший огромным, перенаселенным, черным и безобразным, как логово Сатаны…
Ему были одинаково безразличны Бог и дьявол, но последний имел преимущество: он был ближе, не уклонялся, шел на контакт. Он предлагал свои услуги и держал обещания. Он всегда был рядом, когда в нем случалась нужда. Сатана – он повсюду, его видишь, проснувшись, когда смотришь в зеркало, видишь и потом почти в каждом встреченном за день. А иногда он красуется во всей своей славе в иных местах, избранных им из всех, таких, как этот город, о котором она говорит и в который, кажется, ее тянет вновь, как тянет в атаку, к оружию, опять и опять, невзирая на омерзение, что испытываешь порой, и на стыд. Потому что есть в этом и отрада, наслаждение, которое можно черпать в ужасе.
Магдебург[20]. Слово звучит похоронным звоном в его смятенном уме. Младенец на конце копья. Это было там. Он последовал бы за старым безумцем Тилли в ад; и он это сделал. 1631 год. Десятое мая. Протестантский город выдерживал осаду с ноября и отказывался капитулировать. Католическая армия была на пределе, от голода, от скуки. Солдаты вели себя как скоты, несмотря на железную дисциплину, поддерживаемую графом Тилли. Старик был искушен в войне, опытен, ума недюжинного и аскет до такой степени, что его прозвали «монахом в шлеме». Все знали, что он справедлив и не бывает жесток без причины. Но только до Магдебурга…
Он помнит великолепное рейнское вино, которое старый генерал раздавал бессчетно, только раз, в последнюю ночь перед штурмом. Видит глаза Мальтийки, полные досады, когда он приказал ей остаться в лагере. Он вернулся ночью, весь в крови, совершенно потерянный. А ведь он сражался во многих битвах, брал немало городов. Но Магдебург… Магдебург был за гранью войны; нет слов, чтобы описать произошедшее там. Один такой же командир, как он, высокопарно заявил, созерцая пылающий город, что ему понадобилось всего три часа, чтобы признать всесилие Божьего суда и кары Господней. Глупец! Он вдобавок был протестантом; как многие другие, он переметнулся, польстившись на посулы богатой добычи. Как многие другие, пожалев об этом, он предпочел покинуть вонючие рвы несколькими неделями раньше и питаться чем угодно, лишь бы не крысами. Но Тилли возвращал и вешал беглецов, и из страха многие оставались, терпя лишения, болезни и суровую чешскую зиму.
Он тоже в какой-то момент подумывал о бегстве. И не долг и честь удержали его, и не боязнь быть пойманным и болтаться в петле, ибо уж его-то никогда бы не нашли. Но он был не лучше того осла, немецкого командира с напыщенной речью; ведь он тоже хотел денег, всех мыслимых денег, всего, что отдаст ему город. Выходец из бедной семьи, он жаждал разбогатеть. Мелкий дворянчик из глухой дыры, он хотел власти; рожденный в бесславии, мечтал воссиять, как победоносный Марс. Вот почему он гнил у стен гордого Магдебурга, опустошал кишки и лечил отмороженные места, ожидая, когда город наконец сдастся, раскроет свои прелести и ляжет под победителя. Но город упорствовал, сопротивлялся, чтобы в конечном счете его взяли силой, как строптивую шлюху. Он участвовал в этом насилии, в прямом и в переносном смысле. У молодой женщины, кричавшей под ним в рыбном сарае, уже почти не было лица. Но он помнит плоть ее ляжек, отвердевшую от страха. Да, это он помнит. Теперь он вспомнил все. Младенца на конце копья нес не он; это был молодой солдат из другой роты; вот он бежит, потрясая еще живым ребенком, и бросает его в большой костер на площади. Сам он не пронзал маленькое тельце. Этого греха нет на его совести; это чужая вина.
20
Осада Магдебурга (ноябрь 1630 – май 1631) – один из самых кровавых эпизодов Тридцатилетней войны. Из тридцати тысяч жителей города в живых остались только пять тысяч.