– И вот я здесь! – победоносно завершил он свой рассказ.
– Ты видел в деревне людей? – спросила Роксанна.
– Ну да, – ответил Мехди слегка озадаченно.
Роксанна не бывала на хуторе много недель и боялась, как бы с жителями не случилось беды. Они с дочерью жили затворницами и никого больше не видели, даже Марселя и Лизетту. Роксанне часто снился один и тот же сон: деревня таинственным образом опустела; она видела заросшие травой дома, рухнувшие крыши и двери, открытые всем ветрам. Призрачная деревня, по образу и подобию остального мира, покинутая родом людским, сгинувшим навсегда. Ей вспоминалась поразительная повесть немецкой писательницы[33]: женщина остается одна в хижине в лесах, пленницей прозрачной стены, за которой угасла жизнь человеческая. Возможность оказаться в положении этой женщины не вызывала у Роксанны ни страха, ни паники. Она приняла бы такое положение вещей безропотно. И, в отличие от этой женщины, с Роксанной была дочь. Это единственное было для нее важно. Но Мехди явился живым доказательством того, что род человеческий не вымер. Мир следовал своим путем. Хоть и выдохся.
Мехди вертелся, ловя взгляд Роксанны, силясь вернуть ее внимание. Она улыбнулась ему.
– Они были добры?.. – спросила она.
– Да так себе. Знаешь, с моей чернявой физиономией… Один верзила целился в меня из охотничьего ружья. А потом, когда я спросил, где ты живешь, это было как «Сезар, откройся!»
Мехди был жив; он был здесь, перед ней, со своими гнилыми зубами, подергивающимся лицом, невероятной улыбкой. Он протянул ей руку и долго держал ее ладонь в своей. Она восприняла приход Мехди как чудо и невольно видела в нем знак, след защитной ауры того, кто делил с ней жизнь теснее кого бы то ни было. Когда в сумерках вернулась лошадь, Роксанне еще не верилось, что все кончено. И прошли дни и ночи, обманывая ее ожидания, подтверждая то, что она почувствовала в тот вечер, когда конь ускакал галопом в лес: «его» больше не было.
Голос Стеллы вывел ее из задумчивости.
– Можно посмотреть шапочку старушки? – спросила она у Мехди.
Мехди порылся в рюкзаке и извлек кое-как связанную шапочку цвета и формы сигнального конуса, украшенную огромным помпоном. Он надел ее на голову, рассмешив Роксанну и ее дочь; и сам засмеялся следом, своим таким характерным смехом, состоявшим из всхлипов и долгих звучных вдохов, которого, поняла Роксанна, ей чертовски не хватало. Мехди достал из кармана рубашки пачку сигарет. Глаза Роксанны выметнули молнии; у нее только что не потекла слюна.
– Спокуха, Рокси, не устраивай нам истерику! Что верно, то верно, цигарки стали редки. Держи! И пользуйся, потому что у меня это последняя пачка.
– Огромное спасибо, Жан-Пьер.
Роксанна взяла сигарету, как реликвию Истинного Креста. Она не курила два месяца. Она поднесла ее к ноздрям и с наслаждением понюхала, прежде чем взять в рот. Мехди дал ей огня, прикурил и сам. Они благоговейно сделали первую затяжку и одновременно выпустили дым. Оба закрыли глаза. Стелла подумала, что у них это было что-то вроде ритуала, подтверждающего их дружбу, как у индейцев трубка мира. Они молча затягивались своими сигаретами, и это долгое время показалось Стелле приятной вечностью. Мурлыка запрыгнул на стол; он сидел в позе египетской статуэтки, и его прищуренные глаза были устремлены на что-то невидимое, очень далекое, за синеватыми клубами. В кухню влетел шмель и тяжело перемещал над столом свое неуклюжее тельце. Ветер трепал белье на сушилке за окном, и солнце, проникая сквозь колышущуюся ткань, отбрасывало в кухню неуловимые отсветы. Кот замурлыкал, на голове у Мехди по-прежнему была вязаная шапочка, и часы в гостиной пробили полдень.
33
Речь идет о романе австрийской писательницы Марлен Хаусхофер (1920–1970) «Стена» (1963).