Венсан д’Энди в журнале «L’Occident» был еще убедительнее:
«Очевидно, что “Пеллеаса и Мелизанду” нельзя назвать ни оперой, ни музыкальной драмой в обычном смысле этого слова. Это не пьеса последователя веризма[107] и не драма в подражание Вагнеру. Опера “Пеллеас и Мелизанда” меньше и одновременно больше, чем все это вместе взятое. Меньше, ибо музыка как таковая большую часть времени играет лишь второстепенную роль, подобно раскрашиванию иллюстраций в средневековых рукописях или полихромии[108] в скульптуре той же эпохи. Больше, ибо вопреки тому, что происходит в современной опере и даже в музыкальной драме, в “Пеллеасе и Мелизанде” первостепенное значение имеет текст. Это самым замечательным образом адаптированный текст, в своей звуковой концепции с вокалическими инфлексиями, купающийся в по-разному окрашенных музыкальных волнах, которые подчеркивают его рисунок, открывают его тайный смысл, увеличивают экспрессию, оставляя слово просвечиваться сквозь гипнотически обволакивающие его токи…»
16 мая Дебюсси в газете «Фигаро» в отстраненной форме и местами даже с юмором ответил на нападки музыкальных критиков и попытался дать им отповедь. Критика была индикатором модных идей в музыкальном мире, где противоборствовали сторонники классического направления в искусстве, исповедующие почитание Святой Троицы, и другие музыковеды, призывавшие к освобождению музыки от влияния Вагнера. Они ратовали за новые направления в искусстве. С Дебюсси они связывали свои надежды на перемены. Опубликованные в периодической печати статьи открыли широкой публике имя Дебюсси, ставшее синонимом новой французской школы. Сторонники этой школы с пылом и жаром защищали новые идеи и веяния. Постановка оперы «Пеллеас и Мелизанда» породила множество святых «верующих», апостолов и мучеников, которых журналисты подвергали суровой критике. Жан Лоррен приписывал им собственные пороки, а их горячность выводила Дебюсси из себя! Композитора, который со времен обучения в консерватории яростно отстаивал свою творческую независимость, возвели в ранг властителя дум. Этот знак отличия после долгих лет забвения мог бы польстить его самолюбию, если бы он обладал характером вожака. Однако он был индивидуалистом и не мог себе представить, чтобы какой-то другой музыкант следовал той же системе, что и он. Даже само слово «система» приводило его в бешенство. Для него это был вопрос не техники, а искусства и личных чувств.
«Дебюсси… считал себя униженным, если его называли профессионалом, в то время как он хотел сохранить аристократическую позицию дилетанта. Он инстинктивно отвергал всякое объединение единомышленников, даже в случае, если оно вызывало всеобщее одобрение», — писал Венсан д’Энди.
Дебюсси раздражала недоброжелательная критика, но не меньше он злился и на так называемых дебюссистов, которые, как он говорил, «убивали» его.
Опера «Пеллеас и Мелизанда» стала значительной вехой в истории музыки в частности и французского искусства вообще, о чем напомнил 20 лет спустя французский художник-символист Морис Дени:
«“Пеллеас и Мелизанда” — это волшебство искусства. Дебюсси сочинил эту оперу для нас и наших потомков. Символистская эстетика, поэзия предчувствия, столь дорогая сердцу господина Бергсона[109], который только начинал в ту пору свою карьеру. Это искусство, которое призывает и побуждает, вместо того чтобы пересказывать обыденное. Это воплощение лиризма, который поэты и музыканты старались выразить в своих произведениях. Это восхитительное идеалистическое движение 1890 года. Это Дебюсси. Ему принадлежат главные музыкальные произведения того времени. Гений Дебюсси заставил мир признать их»[110].
107
108
109
110
Речь Мориса Дени 1 июля 1923 года во время открытия мемориальной доски на доме, где жил Дебюсси в Сен-Жермен-ан-Лей, опубликованная 5 июля в газете «Petit Réveil».