По-разному в этой жуткой ситуации вели себя арестованные. Некоторые — твердо, невозмутимо. Лунин, Пущин, Якушкин — насмешливо. Другие — с чрезмерной откровенностью.
После полугода допросов, очных ставок, увещеваний, угроз в июне 1826 года царь назначил Верховный уголовный суд, который должен был вынести приговор в отсутствие подсудимых. В составе суда 72 человека: 18 членов Государственного совета, 36 сенаторов, три духовных лица из Синода и 15 особоуполномоченных военных и гражданских чиновников.
Средний возраст их — около 55 лет, вдвое больший, чем у декабристов: одно поколение судит другое.
122 подсудимых.
С 11 по 27 июня разрядная комиссия во главе с М. М. Сперанским[27] разделила подсудимых на 11 разрядов. Когда она представит свой проект суду, большинство, понятно, проголосует, не рассуждая, за то, что предложено. Сперанский ведь не просто сочиняет разряды, он все время сносится с монархом — и уместны ли в этом случае особые мнения, рассуждения, лишние разговоры?
Декабристы сидят в своих камерах, ожидая, чем кончится дело, а во дворце уже голосуют.
Утреннее заседание Верховного уголовного суда 30 июня. Подсудимых нет, только судьи. Обсуждают пятерых «вне разрядов».
«К смертной казни. Четвертованием».
Все — за, против казни один адмирал H. С. Мордвинов, много лет и трудов положивший за то, чтобы не казнили и не пытали.
«К смертной казни. Четвертованием».
За несколько заседаний приговорили: к четвертованию — пятерых, к отсечению головы — тридцать одного, к вечной каторге — 19, к каторжным работам на пятнадцать и меньше лет — 38, в ссылку или в солдаты — 27 человек.
Последовал царский указ Верховному уголовному суду:
«Рассмотрев доклад о государственных преступниках, от Верховного уголовного суда нам поднесенный, мы находим приговор, оным постановленный, существу дела и силе законов сообразный. Но силу законов и долг правосудия желая по возможности согласить с чувством милосердия, признали мы за благо определенные сим преступниками казни и наказания смягчить…»
Затем 12 пунктов, заменяющих отсечение головы — вечной каторгой, вечную каторгу — двадцатью и пятнадцатью годами, а в конце пункт XIII:
«XIII. Наконец, участь преступников, здесь не поименованных, кои по тяжести их злодеяний поставлены вне разрядов и вне сравнения с другими, предаю решению Верховного уголовного суда и тому окончательному постановлению, какое о них в сем суде состоится.
Верховный уголовный суд в полном его присутствии имеет объявить осужденным им преступникам как приговор, в нем состоявшийся, так и пощады, от нас им даруемые…
На подлинном собственною его императорского величества рукою подписано тако:
Николай.
Царское Село
10 июля 1826 года».
Царь нервничает. Враги повержены. Ничто скажет об этом история? В этот же день Николай пишет письмо матери, пытаясь оправдаться перед самим собой, а может быть, и перед потомками:
«Ужасный день настал, милая матушка, и, согласно вашего приказания, я сообщаю вам о происшедшем. Сегодня я получил доклад Верховного суда, составленный кратко, и он дал мне возможность, кроме пяти человек, воспользоваться данным мне правом немного убавить степень наказания. Я отстраняю от себя всякий смертный приговор, а участь пяти наиболее жалких предоставляю решению суда. Эти пять следующие: Пестель, Рылеев, Каховский, Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин; 24 приговорены к вечной каторге вместо смертной казни. В числе этих находятся: Трубецкой, Оболенский, Волконский, Щепин-Ростовский и им подобные.
Я провел тяжелые сутки, и, проходя через покои нашего ангела[28], я себе сказал, что за него мне приходится исполнять этот ужасный долг и что всемогущий в своей милости избавил его от этих мучений…»
12 июля Верховный уголовный суд собирается в Сенате; помолились и отправляются через Неву, в крепость, в сопровождении двух жандармских эскадронов. В комендантском доме — столы, накрытые красным сукном и расставленные покоем; за ними митрополит, члены Государственного совета, генералы, сенаторы в красных мундирах, министр юстиции в андреевской ленте.
Все казематы открываются, и заключенных ведут через задний двор и заднее крыльцо в дом коменданта.
ВЛАДИМИР ШТЕЙНГЕЛЬ
«Такое, для большей части разобщенных узников свидание произвело самое сильное, радостное впечатление Обнимались, целовались, как воскресшие, спрашивая друг друга: «Что это значит?» Знавшие объясняли, что будут объявлять сентенцию. «Как, разве нас судили?» — «Уже судили!» — был ответ. Но первое впечатление так преобладало, что этим никто так сильно не поразился. Все видели, по крайней мере, конец мучительному заточению…
Потом начали вводить одними дверьми в присутствие и, по прочтении сентенции, и конфирмации обер-секретарем, выпускали в другие. Тут в ближайшей комнате стояли священник, протоиерей Петр Мысловский, общий увещатель и духовник; с ним лекарь и два цирюльника с препаратами кровопускания. Их человеколюбивой помощи ни для кого не потребовалось: все были выше понесенного удара. Во время прочтения сентенции в членах Верховного суда не было заметно никакого сострадания, одно любопытство. Некоторые с искривлением лорнетовали и вообще смотрели как на зверей. Легко понять, какое чувство возбуждалось этим в осужденных. Один, именно подполковник Лунин, многих этих господ знавший близко, крутя усы, громко усмехнулся, когда прочли осуждение на 20 лет в каторжную работу. По объявлении сентенции всех развели уже по другим казематам».
НИКОЛАЙ ЛОРЕР
«Я заметил почтенную седую голову H. С. Мордвинова. Он был грустен, и белый платок лежал у него на коленях».
ИВАН ЯКУШКИН
«Матвей был мрачен; он предчувствовал, что ожидало его брата. Кроме Матвея, никто не был мрачен».
Пятерых уже отделили от приговоренных к жизни. Они в разных мирах, им не должно видеться. Да к тому же предусмотрены волнение и ярость, которые могут возникнуть у сотни с лишним осужденных при известии, что среди них пять смертников.
Но именно в этот день, 12 июля, были вызваны и пятеро.
35 лет спустя Михаил Александрович Бестужев вспомнит:
27
Михаил Михайлович Сперанский (1772–1839) — видный государственный деятель, сторонник реформ, на которого декабристы возлагали большие надежды.