Я кивнул:
— Возможно, даже и миллион. Может, и чуть более, а может — и намного менее: в зависимости от того, насколько разумно распорядиться.
Теперь он сверлил меня своими вытаращенными глазами:
— Разумно — это как?
— Обычно. По законам аукционов. Если выставить сразу всё, то выйдет куда меньше, чем если выставлять порознь. А уж если выставлять по одной, да еще с интервалом в год, — тогда на аукционе произойдет ажитация, и цена будет каждый раз взвинчиваться до небес, особливо, если делать это не в России, а, например, в жадной до всяческих аукционов Великобритании.
— И там — по десять тысяч за раз?!
— Полагаю — не менее, — ответил я и затем спросил совершенно без привязки к нынешнему разговору: —Вы молоды, ротмистр; интересно бы знать — каковы ваши планы на будущее.
— Гм… — Он призадумался. — Провинция… Першпективы роста сомнительны… Да и Здоровье, знаете ли… Полагаю подать рапорт об отставке.
— Но только… — все отлично понимая, сказал я, — про Зигфрида как-нибудь поаккуратней отпишитесь.
Он измерил меня взглядом, в коем теперь имелась некоторая осмысленность, и сказал:
— Гм… Не извольте сомневаться, ваше превосходительство.
На том мы и расстались. Я был уверен, что совершил кое-какие правильные поступки. А главное — не сомневался, что загадочных смертей более не последует.
О, тут я ошибался!
Вечер девятый
Конфуз Жерома-Грыжеедова, или l’amour и патриотизм
Фант для выступления на завтрашнем пети-жё выпал Ми.
— Может, все-таки избавим девушку, — предложил генерал. — Едва ли в ее биографии — что-нибудь такое.
— А вот это — не вам судить, — резко ответила Ми. — Завтра — так завтра. Я готова.
И тут в залу ворвался Петров, сам не свой.
— Опять! — взвизгнул он. — Вы представляете — опять!
— Что «опять»? Говорите толком, — потребовал я.
— Опять кто-то сажей намалевал слово «Strick» против моего нумера!
— Стало быть, рядом с моим, — сказал Львовский. — Стоит ли шум поднимать? Ну шутит свои шутки какой-то призрак, пора бы привыкнуть.
— Это, однако… Однако, совершенно… — пробормотал Петров, но все зашикали на него, ибо Грыжеедов уже занял свое место, и он смолк.
— Я, господа, не умею так художественно, как вы, — начал Грыжеедов, — посему не судите слишком строго. Кроме того, история моя крайне коротка; однако она некоторым образом поясняет мои нынешние патриотические пристрастия.
Мои работники называли меня тогда месье Жеромом, и я к этому заработал свои первые десять тысяч на пирожках. Бил я совсем молод, одеваться начал на французский манер, дамочки ко мне так и липли, но все они были такого сорта, что вступать в приключения с ними я считал ниже своего достоинства.
И вдруг — француженка! Да-с! Хороша несказанно. Звали ее Жюли. Едва лишь приехала в наш город — и сразу произвела натуральный фурор. А одевалась!.. Как одевалась!.. Вот бывает же так, что совершенным в женщине кажется решительно все: и рост (она была высока), и стройность, и очаровательный французский прононс, и даже низковатый голос, и даже пушок на верхней губке — все, когда я смотрел на нее, вызывало во мне трепет.
А как увивались за ней господа офицеры!.. Но и я от них не отставал. Ах, даже и не спрашивайте, во что мне это обошлось… Нет, нет, она была вовсе не из тех, что берут деньги; но сами понимаете — рестораны, театры, букеты по сотне чайных роз; наконец, подарки — духи, украшения. Куда там господам офицерам было угнаться за мной!
Поверите — я даже нанял учителя и в три месяца выучился прилично говорить по-французски: чего только не сделает любовь! А это была настоящая любовь, не сомневайтесь, господа!.. До поры до времени, понятно… Однако тут я забегаю вперед…
Мечта о возможной когда-нибудь близости с нею три месяца заменяла мне самою близость, ибо она продолжала держаться со мной недотрогою.
И вот…
Да, это случилось через три месяца ровно. Мы очутились на моей квартире наедине.
Тут я пропущу немного, ибо — не интересно.
…О, этот трепет прикосновений! Каким-то образом, каким-то особым чутьем, она угадывала во мне такие точки, крохотные прикосновения к которым вызывали сладость неописуемую. И это еще — до всего, vous comprenez?[72]
Когда я был уже между землей и небом, она спросила меня: «Вы ничему не станете удивляться, Жером?»
О, неужто еще чем-то она могла меня удивить?! Впрочем, я слыхивал, что у француженок бывают свои причуды по части l'amour, для нас часто весьма, как бы это сказать… не полнее приемлемые по части la moral. Но я был готов, да, я был готов! Даже вожделен еще более!