Да могла ли я не пожелать?! Но вот беда — главные враги мои были уже на том свете.
Тут я, однако, ошибалась. Как мне поведал господин председатель, Жучковы не были там главными. Заправлял всем некий еще больший сукин сын, чем даже они. У него подобных заведений насчитывалось много в добром десятке городов. Этот зас…нец все устроил так, что почти не знал его в лицо… Кроме мадам Жучковой. Он был ее любовником: любил, козел вонючий, таких вот жирных свиней!
(Неужели?.. Да, я догадывался, я уже догадывался обо всем!)
— И перед тем, как укокошить Жучкову, — продолжала Ми, — члены Тайного Суда сумели у нее кое-что насчет него выпытать. Это как-то могло помочь на него выйти, но до поры до времени он оставался неуловим.
Меня лечили долго. Потом, когда я почти поправилась, — вот только волосы совсем выпали после этого лечения, — меня стали обучать новому ремеслу — ремеслу палача Тайного суда. Я выучилась отлично стрелять, овладела многими борцовскими приемами; обучалась всему этому с упоением.
Нашлось и применение моему приобретенному искусству. Был выслежен последний бордель, принадлежавший моему главному врагу.
Я отправилась туда в одиночку. И уж разгулялась там всласть!.. Не стану останавливаться на подробностях; в общем, никто из зас…нцев не отделался легким концом.
И вот однажды господин председатель сказал, что час близится. Мой враг, по сведениям, полученным по неведомым мне каналам, навострился ухилять за границу по поддельному паспорту, а поскольку он всегда во всяком деле предпринимал тысячу предосторожностей, то он решил воспользоваться помощью…
— Дядюшки Зигфрида, — подсказал я.
— Por supuesto![81].
Я все узнала об Амалии Фридриховне, поняла, что это весьма достойная женщина, и мне не хотелось самовольно устраивать de terror sangriento[82] в ее заведении. И я сделала вот что: просто явилась сюда и в открытую поведала Амалии Фридриховне обо всем. Ну а дальше…
Впрочем, дальше — увидите сами.
С этими словами она громко позвонила в колокольчик, которым обычно в пансионате созывали к обеду гостей. Вскоре послышался какой-то грохот на лестнице, и через минуту-другую в залу вплыла Лизавета, катя перед собой кресло-каталку, в которой сидел крепко связанный господин Петров с кляпом во рту.
— Кажется, наступает последний акт драмы, — произнес профессор Финикуиди.
Ми услышала его слова и кивнула:
— Да, последний акт. — Затем громко провозгласила: — Последний акт, под названием: «Смерть грязного, вонючего козла»! — Она вытащила кляп у него изо рта и издевательски вежливо сказала: — Из особого уважения к вам доставили вас сюда на этой колеснице. По-моему, вы что-то сокровенное желаете сказать?
Он повернул голову к Амалии Фридриховны и воскликнул:
— Я вас считал порядочной дамой, а вы обманом заманили меня сюда!
— Ну, — спокойным голосом ответила она, — не будем говорить об обмане. Кто выдумал эту историю о невинном, соблазненном гимназисткой учителе латыни? А ведь я уже знала, кто вы есть. Одному Господу известно, чего мне стоило все время удерживаться, чтобы не выцарапать ваши гнусные глаза.
И тут он изо всей мочи завопил:
— Караул! Убивают! На помощь!
Ми поспешно опять засунула кляп ему в рот, а Лизавета вдобавок припечатала его своим кулачищем по темени со словами:
— Вот тебе, Петров хер! — отчего он сразу обмяк.
Вопль его, однако, возымел отклик, минуту спустя дверь открылась и на пороге залы появился ротмистр Бурмасов. На ногах он стоял уже не слишком твердо, а запах коньяка, исходивший от него, достигал даже противоположного конца залы.
— Тут, кажется, звали на помощь? — проговорил он.
— Тебе, Вася, показалось, — ответил Шумский (я по привычке все еще называл его для себя так).
— Но он же — связанный.
— Да это ж, Вася, любительский спектакль. Вакхическая трагедия, называемая «Заклание козла». Кстати, слово «трагедия» переводится с древнегреческого как «козлиная песнь».
Бурмасов кивнул в сторону связанного:
— А этот что делает?
— О, да это и есть исполнитель главной роли — козла, то есть.
— А-а… И чего ж он так глаза выпучил?
— А это он, Вася, хорошо в образ вжился — по системе господина Станиславского.
— А-а…
В этот момент за окном послышался стук колес и конское ржание.
— Вон и висьолий Антон подъехал, — сказал Львовский, — нам надо бы уже выходить.
— Он подождет, — ответила Амалия Фридриховна. — Сперва все же доиграем трагедию.